НАСИЛИЕ И СОЦИАЛЬНЫЕ ПОРЯДКИ. Дуглас Норт, Джон Уоллис, Барри Вайнгаст.

Книгу Дугласа Норта, Джона Уоллиса и Барри Вайнгаста можно и нужно читать как продолжение макиваллистской традиции политического цинизма. Для современной политической науки «Государь» является первым европейским описанием реальности властных отношений на языке, лишенном ценностных суждений. Все, что фиксирует в своих тестах Макиавелли, носит сугубо инструментальный характер и избавлено от ненужных ссылок ко всяким этическим кодексам. В его картине политического не предусматривается места для божественной воли. Более того, макиавеллизм сводится к утверждению о том, что власть чаще всего достается людям, понимающим, когда и как нужно применять силу. Божественное провидение сменяется циничным расчетом, основанным на знании о самых неприглядных сторонах человеческой души.

Политическая теория Макиавелли ограничивалась лишь рамками борьбы за высшую власть. Доблестные мужи и их подданные живут в разных мирах, которые никогда не соприкасаются друг с другом настолько, чтобы оказывать взаимное влияние. Сословное общества не ставилось Макиавелли под вопрос, это была социальная норма той эпохи. В распоряжении Макиавелли был лишь его личный опыт политического советника да хроники общественной жизни Рима. Но и этого оказалось достаточно для написания книги, перевернувшей политику и имевшей значение не только для современного Макиавелли мира.

Впрочем, при описании функционирования политики нефеодальных обществ, объяснительная способность политической теории Макиавелли все-таки снижается. Вряд ли сегодня можно найти теоретика, который был бы готов описывать перипетии политической борьбы между тори и лейбористами в Британии или общественно-политическую дискуссию об иммиграции в Германии, исключительно пользуясь концептуальным багажом Макиавелли. Механический перенос его методов на политическую жизнь современной Европы очевидно не даст полноценных результатов. Ведь сегодня основные действующие лица ведут себя совсем не так, как предполагал в своих записках секретарь Борджиа. Ни один современный европейский суверен (из немногих оставшихся) не расценивает войну как свое основное занятие, и, вместо этого, активно использует более тонкие механизмы правления. В отношении своего противника он охотно применит разнообразные экономические санкции, будет манипулировать общественным мнением или запустит кампанию политического шантажа. Но даже и эти, в общем-то, бескровные меры в современном политическом дискурсе порой расценивают как чрезвычайные и, поэтому, их стараются избегать. Сегодня человек власти на протяжении всей своей карьеры занимается только переговорами и согласованиями, и всеми силами старается не вмешивать в свои дела силовиков.

Другим примером предметного ограничения теории Никколо Макиавелли являются властные отношения в примитивных обществах. Распределение управленческих полномочий в племенах собирателей, особенно в регионах с экстремальным климатом, настолько выходит за рамки описанного в «Государе», что возникает соблазн вовсе отказать этим людям в какой бы то ни было «воле к власти». Некоторые отечественные исследователи так и поступают, когда интерпретирую поведение эскимосов, австралийских аборигенов или африканских охотников племени кунг. В этих обществах значимые с точки зрения классической политической теории должности вождя и жреца присваиваются в случайном порядке и только для исполнения одной конкретной задачи. Например, кто-то объявляется вождем лишь до тех пор, пока племя не дойдет до ближайшего колодца. Его функции ограничиваются простым указыванием направления и не больше. Как только племя придет в нужное место, вождь автоматически потеряет все свои полномочия и станет обычным охотником, каким и был до своего избрания. Ровно такая же практика сохраняется в отношении жречества: кому-то вменяется в обязанность совершать обряды, пока племя не соберет достаточное количество съедобных корешков и т.д.

Дуглас Норт и его коллеги предлагают в «Насилии и социальном порядке» несколько концептуальных ходов для реанимации макивеллизма. Для начала они указывают на то, что из всех находок Макиавелли важнейшей для рефлексии о политическом является идея прямой связи власти с насилием. Разумеется, эта мысль не нова и уже до Макиавелли была многократно озвучена. Тем не менее, именно ему удалось объяснить, что власть — это, прежде всего, искусство обуздания стихии насилия. Его государь отличается от своих подданных лишь тем, что обладает уникальной техникой обращения с естественной человеческой агрессией. Именно это знание позволяет ему успешно маневрировать между интересами разных групп как внутри своих владений, так и за его пределами. В каком-то смысле дело государя подобно ремеслу тореро: ему необходимо виртуозно рисковать своей жизнью, для того чтобы направлять темную природную мощь быка в нужном ему направлении. Здесь Норт и коллеги повторяют ход Энгельса в «Происхождении семьи»: они предлагают рассматривать разные социальные порядки в качестве случайно изобретенных способов обращения с насилием. Этот поворот позволяет ученым занять такую позицию по отношению и к Макиавелли, и к ограничениям его теории, при которой все они становятся частными решениями одной глобальной проблемы.

Просвещенный цинизм – хорошее средство против алармистов. Норт и его коллеги оформляют задачу сохранения социального порядка и позитивной социальной динамики в куда менее мрачные тона, чем первые социобиологи. Вместо того чтобы пугать глобальной катастрофой, которая грозит человечеству от перенаселения и т.п. бед, они «лишь» предупреждают об угрозе упрощения культурных и социальных кодов. Платой за неудачные решения оказывается не гибель сообщества, хотя последнее и не исключается, но падение уровня взаимной ответственности и доверия. Социальный порядок в этой трактовке становится важнейшим условием роста самосознания, в просвещенческом смысле этого слова. От того, насколько успешно удается канализировать деструктивные импульсы в обществе, напрямую зависит постепенное усложнение культуры. Ставка здесь — массовая генерация людей, способных к рациональному мышлению.

Так, например, в современной Европе при повышении частоты агрессивных контактов с иммигрантами, население постепенно переходит на более консервативные позиции. Это влечет за собой введение новых правил цензуры символического поля, связанных с переориентацией на «возврат» к неким воображаемым «корням», а на самом деле — к политическим практикам колониальных времен. Само собой разумеется, что это неизбежно приведет к отказу от некоторых социальных достижений европейского общества. В принципе можно себе представить такой уровень агрессии, при котором единственным возможным выходом окажется переход к средневековой феодальной системе, с той лишь разницей, что феодом будет не пахотная земля с крестьянами, а источник энергии или налаженное производство огнестрельного оружия или еще что-то, в том же духе. По мысли Норта, за всем этим стоит угроза появления в Европе в двадцать первом веке, человека, чьи способности к ориентации в обществе будут заточены под реальность Макиавелли. Этого он действительно боится, и это он и его коллеги считают более страшной опасностью, чем обычные войны.

Сделав основную теоретическую работу, авторы переходят к исторической реконструкции решения проблемы насилия. В этой части они предлагают обширные выкладки из истории и антропологии, которые, надо заметить, в большей степени ориентированы на специалистов, чем на неподготовленного читателя. Начинают они с тезиса о естественной численности первобытного человеческого стада, которое, по подсчетам, не должно превышать более двухсот особей. Любой конфликт здесь решается посредством переговоров, которые ведутся на основании знаний индивидуальных особенностей всех его членов. Уровень насилия здесь крайне низок, а в некоторых случаях и вовсе приближается к нулю.

Однако, после перехода к скотоводству и землепашеству, возможность решать проблемы внутриродственными переговорами полностью исчезает. Дело в том, что этот переход повлек за собой резкое увеличение численности населения, и, поэтому, появляется множество людей, которые, живя в одном племени, лично друг с другом не знакомы. В результате возникает система отношений, в которой ведущую роль играют так называемые «биг мэны» – главы крупных родов. Все конфликтные ситуации разрешаются на их совещаниях, что, опять же, позволяет удерживать насилие на уровне, обеспечивающем постепенный рост материальной культуры.

При переходе к следующей стадии появляется то, что Норт называет «естественным государством». Это неустойчивый мир между военными специалистами, основанный на их личных договоренностях друг с другом. По словам автора, этот мир чрезвычайно хрупок и регулярно нарушается каждым из участников коалиции. Как только тот или иной «доблестный муж» теряет свою власть, его соседи тут же аннулируют все прошлые соглашения и начинают активные военные действия по захвату его территорий. Начинается война, в результате которой земли и люди перераспределяются победителями в свою пользу. Заключаются новые союзы, и все опять затихает до нового конфликта, который, скорей всего, пройдет по тому же сценарию. Для Норта это совершенно естественная жизнь, которой жили, живут, и будут жить большинство людей. Это не значит, что все подобные государства настолько же нестабильны, как это описано выше. Норт и К в качестве примера приводят и путинскую Россию, и Междуречье, и вообще все известные общества, за исключением современной Европы.

Для того чтобы пояснить свою мысль, Норт вводит представления о ренте. Дело в том, что рано или поздно становится ясно, что получать дань со своих подданных гораздо выгодней, чем воевать. Доходы могут вырасти до невероятных размеров, если просто предоставить своим крестьянам и ремесленникам возможность трудиться без перерыва на войны. Как только военные специалисты начинают понимать это достаточно четко, вся дальнейшая история социального развития сводиться к договорам о ненападении друг на друга. И чем реже они нарушаются, тем богаче и спокойней становится жизнь их подданных. Соответственно, разница между современной Россией и, к примеру, средневековым Пакистаном будет только в частоте нарушения соглашений между сильными людьми.

Что касается кровавых последствий для проигравших, то здесь разница должна быть не слишком большой. Хотя, надо отметить, что точности в этом вопросе быть не может из-за отсутствия достоверной статистики. Важнейшей проблемой для таких обществ становится ситуация, когда единственным пределом роста собственного благополучия оказывается доступ в элиту. После того как талантливому дельцу в условиях естественного государства удается обеспечить себе высокий уровень дохода, он начинает стремиться к политическому влиянию. Согласно Норту, здесь его должно ждать серьезное разочарование: право на участие в «повестке дня» жестко закреплено за ограниченным числом аристократических семей. Динамику отношений старых и новых господ автор описывает, используя понятие «порядок открытого доступа». Суть в том, что в естественном государстве люди за претензии на власть расплачиваются жизнью. Такой заявкой может оказаться все что угодно: и крупное состояние, и авторитет среди народа, и, даже, высказанное вслух пожелание. Предел чувствительности старой элиты может быть разный, в зависимости от политической обстановки.

Одновременно с этим Норт утверждает, что существуют общества, где отношения внутри правящего класса построены так, что допуск новичков в политику оказывается выгоден. Более того, аристократы сами ведут активную вербовку новых членов и избавляются от тех, кто исчерпал свои возможности. Эта странная, во многом неестественная для людей ситуация, случайно сложилась сначала в Англии, затем во Франции и, в конце концов, во всей Европе. После того как переход к этой технике управления был полностью завершен, в обществах начали сами собой происходить странные вещи. Например, деловые отношения в них настолько обезличились, что люди стали обращаться в банки и муниципалитеты, не зная их владельцев. До этого все связи основывались на отношениях по типу клиент-патрон, и были немыслимы без личных контактов. Когда люди оставляли деньги в банке, они доверяли их не учреждению, а его владельцу лично, как своему знакомому. В их мире это было единственной гарантией от банальной кражи с его стороны. Новые порядки формирования элиты резко снизили уровень ожидаемого насилия со стороны окружающих. Это позволили упразднить личное общение настолько, что людям удалось перейти к полной анонимности без ущерба для собственной безопасности.

В завершение книги Норт еще раз говорит о случайности и необязательности чуда Европы. Вполне возможно, что все снова вернется вспять, и бердяесвкое Новое Средневековье действительно расцветет от Немана до Иберии. Однако, в отличие от русского автора, Норт ориентируется в своих выводах о нравах этого будущего не на призраки Софии, а на данные антропологов и патологоанатомов. Если действительно это произойдет, то, учитывая грядущее одичание нравов, большинство людей умрет, так и не поняв, что они родились. И никакая «мировая женственность» им уже не поможет.

Дуглас Норт, Джон Уоллис, Барри Вайнгаст. Насилие и социальные порядки. Концептуальные рамки для интерпретации письменной истории человечества. М, Издательство Института Гайдара, 2011. Пер. с англ.: Д. Узланер, М. Марков, Д. и А. Расковы.

(Douglass C. North, John Joseph Wallis, Barry R. Weingast. Violence and Social Orders: A Conceptual Framework for Interpreting Recorded Human History. Cambridge University Press, 2009).
Автор: Максим Горюнов

Исповедь экономического убийцы

Аннотация

Экономические киллеры (ЭКи *) – это высокооплачиваемые професионалы, которые обжуливают страны по всему земному шару на триллионы долларов. Они перенаправляют деньги от Всемирного банка, Американского Агентства по международному развитию (USAID) и других международных гуманитарных организаций на счета огромных корпораций и в карманы нескольких богатых семейств, которые контролируют природные ресурсы планеты. Их инструментарий включает мошенническую финансовую информацию, манипуляцию выборами, взятки, вымогательство, секс и убийства. Они играют в игру столь же старую, как и империя, но принявшую новые и ужасающие размеры во времена глобализации.
Мне ли этого не знать… ведь я был ЭКом.

Найдите и прочитайте…

Вспомним школьные (м)учения…

В детстве я совершенно не понимала, в окружении каких людей живу. Ну бегает со мной наперегонки Корней Иванович, ну написал мне Валентин Петрович сочинение, заданное в школе на тему «Образ главного героя в повести Катаева „Белеет парус одинокий“». Самое интересное, что он получил за него тройку и потом дико хохотал, изучая мою тетрадь, всю испещренную красными замечаниями, начинавшимися со слов «В.П. Катаев хотел сказать…»

Из автобиографии Дарьи Донцовой

Иван Охлобыстин: Быть с ней

Эпиграф

— Ты задыхаешься, когда рассказываешь о своей жене, — язвительно укорил гусар своего друга и однополчанина.

— Я сейчас тебя вызову на дуэль и пристрелю, если тоже не начнешь, — хмуро предупредил тот.

— Чего не начну? — растерялся гусар.

— Задыхаться, дурак! — разрядил в него пистолет оскорбленный муж.

Мемуары полковника кавалерии С.П. Великолукского

Методички недобросовестно составлялись. Напутали с любовью где-то в самом начале, с половой жизнью ясность не внесли. Потому столько одиноких мужчин и женщин. Нелегко прожить большую часть жизни в уверенности, что главное в любви — гигиена и профилактика нервных заболеваний, а потом сообразить, что без семьи нет общей картины. Не жизнь — шаблон для кредитного резюме. Хотя в быту, спора нет, удобнее.

А обосновать с точки зрения удобства семейную жизнь нельзя. Семья — это неудобно. Это череда требований на пустом месте с подпиской о невыезде. Но альтернатива — только монастырь. Тоже люди живут. Не самые грешные. Мало того, к этому дар Божий имеющие — жить наедине с собой. Но кого Господь не сподобил, тому жениться. Искать созвучную душу, найти, срезонировать и жениться.

Лично моя партитура выглядела так: году этак в 1992-м вышел я на заре из модного ночного клуба в районе станции метро «Университет» и лицом к лицу столкнулся с семьей — молодой отец семейства, супруга и двое детей направлялись к лесу с лыжами наперевес. Отец на ходу говорил сонным домочадцам: три круга, к роднику и назад, иначе к «Утренней почте» не успеем.

— Милый, — возражала ему хорошенькая супруга, — мы в семь утра вышли. Сорок кругов до одиннадцати сделать успеем. Будильник нужно проверять до завтрака.

Долго я смотрел им вслед. Завидовал. Купила жизнь инфанта, на третьесортный сюжетец купила! Разумеется, тут же вспомнил я, как брел каждый день по три километра из школы через вспаханные, черные, засеянные кормовой свеклой поля. Смотрел на линии высоковольтных передач, величественно мерцающие серебром на фоне частых в тех краях грозовых массивов. Думал о главном. О любви думал. Потому что она, что ни говори, главная. И детский рассудок рисовал картины завоеваний великих империй для эффектного преподнесения их предмету своего чувственного вожделения.

Потом крылья памяти увлекли в осиянный светом полной луны скальный город под Херсонесом, где я тоже думал о любви. И сознание юноши шептало о срочной необходимости безнадежно заболеть кем-то маниакально желанным и по возможности тебе симпатизирующим. Последнее было тогда статьей необязательной. Любовь, как и ее отсутствие, — огромный источник творческой энергии. Много ли надо честолюбивому юноше!?

Так было, воистину так.

А ныне горизонты моего рассудка взорвали зарницы воспоминаний о том мгновении, когда я доподлинно осознал, что искомый объект в границах досягаемости и контроля. Уровень моей убежденности на тот момент достиг таких вершин, что внешние обстоятельства не имели значения. Я взял объект за руку и повел за собой. Мне ничего еще не было известно о стратегии семейной жизни, но я трезво осознавал, что веду за собой все: непокоренные силы дикой природы, смертельные тайны океанических бездн, ошеломляющее безумие антиматерии, агонизирующие «сверхновые» за доли секунды до вспышки, мягкие сны обязательного для каждого смертного небытия.

С упоением меломана я слушал тихое дыхание любимой, чувствовал, как ее длинные, бледные, но удивительно сильные пальцы пронзали холодом. Пришлось надеть перчатку. И далее: растянутый на три года эпизод, как мы летим, обнявшись, с восторженным ревом, в пропасть. Мимо проносятся чьи-то измененные скоростью падения лица, обрывки фраз и всплески совершающихся событий.

Любимой оказалось именно столько, сколько я, мудрый малыш, и заказывал высоковольтному серебру в детстве, — больше, чем я мог завоевать. И не заболел любимой, как загадывал, завязывая в скальном городе на одном из деревьев правый носок, я в ней умер. Теперь большая часть моих действий лишь отзвуки незначительных движений ее души. Часто хаотичных, противоречивых, бесцельных. Чудовищно неудобная конструкция.

Но жизнь без нее невозможна, и я жив только когда она рядом. Если посчитать, то, по человеческим меркам, сейчас мне десять лет и с любимой мы видимся регулярно только утром и вечером. Это мною открытый секрет возможного долголетия.

Я не люблю цветы. Их неудобно носить в руках. Но иногда я ей все же дарю «кровь на мраморе» — пять белых роз, две алые. Они так точно характеризуют происходящее в моем сердце, когда я заглядываю в ее глаза после стопки кальвадоса.

Она воплощенное отрицание всего, что нравится мне. Это очень помогает поддерживать форму. Плюс я ее отвлек детьми. Хотя при ее любовном безбрежии дети — минутная передышка. Дети — невольные спутники нашего брачного приключения. Они с любопытством наблюдают за нами из своего возрастного укрытия, стараясь запомнить для себя некоторые, особенно яркие реакции — сокрушительные разряды электричества, то и дело пересекающие жерло гигантского водоворота житейских противоречий.

Она истинность в своем окончательном значении. Ее изображения можно распространять среди примитивных народов как объект религиозного поклонения. И самое забавное в этом то, что, если перед ней поставить эту задачу, она найдет способ соответствовать ей. Только Христос милостью своей ограждает мир от проявления могущества ее веры.

Судя по всему, именно Он и доверил мне любимую для сдерживания в этой жизни и за пределами оной. Смерть приказа не отменяет.

Если придется, я изменю законы природы и найду новый способ владеть любимой. Я создам еще один мир и буду ласкать ей волосы лучами апрельского солнца, целовать ее холодные руки ледяными потоками лесного ручья, нашептывать ей оконными сквозняками перед сном волшебные сказки. Я разобью зеркало реальности, чтобы видеть в тысячах осколков линию ее профиля. Я заключу время в круг, чтобы тысячелетиями слушать ее смех.

Она владеет привилегией святых — ее все считают своей: итальянцы пылко клянутся, что именно так должны выглядеть настоящие итальянки, немцы разводят руками от очевидности ее германских кровей, евреи об этом даже ленятся спрашивать, но она не станет святой, потому что у нее есть я. По факту венчания на Страшном суде под наше дело выделят только один свиток.

Простыми словами: любимая — моя единственная надежда.
Но и это не главное. Главное — быть с ней.

Как остановить рост вражеского поголовья

Во вторник премьер Путин встречался с главами религиозных конфессий. Разговор был тяжелым. Почему – понятно всем. За последние 5–10 лет в многонациональной России все заметнее национальная нетерпимость. Русские все чаще называют южан и кавказцев «черными», те русских – «свиньями». Такие клички – еще полбеды. Из-за того, что гражданам страны в последние годы взаимно не нравится чья-то манера говорить, носить бороду или заплетенную косичку, происходят целые побоища. Как это было в Кондопоге, Сагре, Ленобласти, Ростовской области… Вернее, побоища происходят по какому-то криминальному поводу, но «свои» начинают заступаться за соплеменников, хвататься за оружие, и взаимная вражда растет в геометрической прогрессии. Что же делать?

Подозрительное отношение к кавказцам возникло и стало расти в русских регионах страны после начала первой чеченской войны. Кавказская молодежь была одержима идеями отделения от России, но Москва никого не отпустила. В ответ кто-то вел себя в русских регионах вызывающе. И было отчего – дома погибли родственники, отцы и матери. Этот эмоциональный ком рос на глазах и за двадцать прошедших лет превратился в огромную проблему. Даже некоторые известные политики стали говорить об отделении кавказских республик.

Мировой опыт свидетельствует: есть иные способы разрешения межнациональных противоречий. Можно напомнить, что последний закон о расовой сегрегации был отменен Верховным судом США в 1964 году. Уже после полета Юрия Гагарина! То есть небесные звездочки первого спутника Земли и космической капсулы Гагарина американцы искали в небе с разных скамеек – «только для белых» и «только для черных». Существовали отдельные школы для черных и белых. В автобусах – отдельные места и много чего еще. Назревал огромный социальный взрыв, но Америке удалось его избежать.

Мер было принято предостаточно. К примеру, чернокожих американцев стали усиленно пропускать через высшие учебные заведения. Зачастую в ущерб так называемой титульной нации. Как правило, их не исключали из вузов даже за серьезные проступки и слабоумие. Но самое эффективное оружие для «переклинивания» мозгов всех американцев изобрел Голливуд. Негры перестали быть на экранах кинотеатров только негодяями, джазовыми музыкантами или прислугой. В киношных полицейских парах, громивших преступников, появился хороший и надежный чернокожий коп-полицейский. Такие актеры и актрисы, как Дэнни Гловер, Вупи Голдберг, Эдди Мерфи, Холли Берри, Уилл Смит, Морган Фриман, Уэсли Снайпс, Сэмюэл Джексон, Дензел Вашингтон, Крис Такер и многие другие, стали на экранах настоящими звездами и суперменами в компании белых американцев. А уже после этого в реальной жизни никто не удивлялся чернокожим адвокатам, продюсерам, ученым и политическим деятелям. Апофеозом стало избрание президентом США Барака Обамы.

А теперь посмотрим на наше кино. Похоже, оно-то как раз навязывает нам какую-то форму сегрегации. Почти все бандиты в российских сериалах либо кавказцы, либо их паханы – кавказцы. Они торгуют оружием, наркотой, захватывают заложников и насилуют невинных девушек. Противостоят им вот уже почти 20 лет простые русские парни из «Разбитых фонарей», русские девушки-милиционерши и прокурорши. А если воюет русский спецназ, то обязательно в горах и против бородатых мужиков с «калашами».

Бандиты говорят по-русски, а значит, они жители Чечни, Ингушетии, Кабарды или Дагестана. И невдомек авторам, что в этих российских республиках тоже смотрят центральные телеканалы и, мягко говоря, шибко обижаются, что их считают бандитами. А по другую сторону и вправду в это верят. Увы – именно такие псевдопатриотические фильмы находят господдержку. Зачем же тогда говорить, что Северный Кавказ – тоже Россия?

Для того чтобы поверить в это, надо с чего-то начать. Пусть среди ментов из «Фонарей» и прочей теледребедени появится «хороший парень» следователь-чечен. Пусть он спасает от плохих парней и бандитской пули своего друга Васю или Ваню. И что за Россию он всем «глотку порвет». И чтобы он стал безумно популярен у зрителей и в Твери, и в Гудермесе. Сначала один, затем другой и третий. Пусть эти актеры – дагестанцы, русские, татары и чеченцы спасают Россию от мерзких олигархов и мировых заговоров, возвращают краденое цэрэушниками ядерное оружие, предотвращают ограбление хранилища золотого запаса страны. Много чего еще они могут делать вместе – сначала в кино, а потом и в жизни.

А там глядишь – и выберут у нас когда-то, лет через 40, президента из чеченцев, гражданина России. И если он родится уже завтра, то в 2050 году это станет нашей общей победой.

Источник

Супер Путин, человек как все

В интернете любой желающий может почитать комикс «СуперПутин, Человек как все». Действие в комиксе проходит «за год до конца света». Главных героев рисованном произведении два — мастер боевых искусств Владимир Путин и Дмитрий Медведев.

Первый эпизод получил название «Скрытая угроза», в котором герои борются с террористами. В частности, спасает людей из заминированной маршрутки. Причем, на бомбу Медведев натравливает свой любимый iPad. Потом на героев наваливаются зомби в синих ведерках с криками «Дай нам выбирать губернаторов» и «Свободу Ходору!». Комикс обрывается в начале битвы Путина с гигантским троллем.

Комикс доступен на сайте superputin.ru. Авторы обещают, что вскоре выпустят его продолжение.

По сюжету Путин, выступающий под кодовым псевдонимом «Человек как все» спасает москвичей от террористического акта. В этом ему помогают «наночеловек» Медведев и «человек-невидимка» Сечин.

Заказчик комикса и его политическая подоплека пока неизвестны. Однако, читателям предлагается высказать свое мнение относительно заказчиков при помощи голосования. На момент написания новости большинство проголовавших считает, что заказчик — сам Путин.

Источник

«Социальная сеть» как повод для размышления

Похоже на смену капитализму приходит новая экономическая формация – «интеллектуализм».

Фильм «Социальная сеть» знаменитого Дэвида Финчера (режиссера «Бойцовского клуба») уже успел пять раз окупить себя и номинирован на 8 «Оскаров» и 6 «Золотых глобусов». Но в данных заметках хотелось бы поразмышлять не о достоинствах фильма как такового, а о тех идеях, которые он облек в художественную форму.

Самая главная мысль – капитализм постепенно уступает место новой экономической формации. Обожествляя рынок, а значит и потенциально равные возможности, на самом деле капитализм по отношению к конкретному субъекту выступает как чистейший воды феодализм. Возможности декларируются, а не гарантируются. И если ты не имеешь первоначальной ренты в виде капитала или происхождения (положения родителей), не являешься членом престижных клубов, то социальный лифт для тебя становится труднодостижим. «Социальная сеть» это наглядно продемонстрировала на примере Эдуардо Саверина – первого финансового директора Facebook.

Но интернет дал возможность обойти всю эту систему сбоку. И не случайно в фильме звучит фраза Цукерберга, что он теперь может купить не только «Феникс», куда его не пустили дальше прихожей, но и весь квартал, в котором находится этот престижный клуб.

Появилась отрасль экономики со сверхнизким порогом вхождения, где главными становятся навыки и умения. Ни в каком материальном производстве невозможно, чтобы видео-ресурс, созданный «на коленке», стоил через год $1,65 млрд., а простая сеть для общения студентов через шесть лет имела капитализацию под $50 млрд.

Интернет возродил первоначальный дух капитализма, когда капитал и происхождение (связи) практически не играют роли и ценятся только эксклюзивные идеи и упорство в достижения цели. На смену одному «-изму» приходит другой – «интеллектуализм».

Следующая важная идея, озвученная в фильме – все начинается с потребности. Именно потребность, не удовлетворяемая существующей инфраструктурой, становится основой многомиллиардных бизнесов.

Из проблемы, как мужчине, не стесняясь, купить жене колготки или нижнее белье, родилась Victoria’s Secret. Из желания здесь и сейчас поделиться с друзьями своим настроением появился Twitter, а движущей силой того же Facebook был статус, показывающий, встречается с кем-нибудь в настоящий момент владелец аккаунта.

В принципе, в этом нет ничего нового. Еще в 60-х годах прошлого века был сформулирован основной постулат постиндустриальной экономики — у фирмы должна быть цель, и эта цель должна лежать вне фирмы. Если вы собрались только затем, чтобы заработать кучу денег, то такой бизнес с большей вероятностью будет обречен на провал, чем устремленный к «светлым идеалам» или просто нацеленный на удовлетворение потребностей (не своих).

Третья мысль – взаимоотношения с инвесторами. Шон Паркер, создатель Napster (в этой роли прекрасно показал себя Джастин Тимберлейк), сыграл в становлении Facebook не меньшую роль, чем сам Цукерберг. Он привнес в бизнес совершенно иной уровень мышления, подняв его от «просителя с протянутой рукой» до «выбирающего инвесторов», и заставив думать не десятками тысяч долларов, а миллионами.
На самом деле, совершить такой качественный скачок гораздо труднее, чем кажется. Практически, вы идете ва-банк, ибо, не подтвердив свои претензии, – все проигрываете. Но если вы верите в свою идею, как в самого себя, то победа, в конечном итоге будет за вами.

Есть еще одна важная проблема, поставленная фильмом. Дэвид Финчер четко провел через всю «Социальную сеть» мысль, что Цукерберг, мягко говоря, не совсем положительный герой. Он фактически кинул всех, с кем начинал бизнес, и особо показателен в этом плане эпизод с вечеринкой по поводу первого миллиона зарегистрировавшихся в сети. Неожиданно приезжает полиция и забирает Паркера за употребление наркотиков, а когда тот звонит Марку рассказать о случившемся, то вдруг отчетливо понимает, что это сам Цукерберг и вызвал стражей порядка.

Получается, что мировой сервис, на котором количество аккаунтов приближается к 600 миллионам, управляется человеком с весьма сомнительными моральными установками. Но мораль – это прежде всего сдерживающий фактор, заставляющий помнить, что деньги тоже «пахнут». И если этот фактор отсутствует или ослаблен, то неизбежно произойдет сбой, например, в виде продажи конфиденциальной информации о пользователях. Думаю, пара таких сбоев может поставить вопрос о жестком контроле со стороны общества за ресурсами мирового масштаба.

В заключение пару слов о самом фильме. Конечно, имя режиссера было залогом качества картины, но не стопроцентной гарантией. И надо сразу сказать, что Финчер блестяще справился со своей задачей, заставляя актеров выкладываться по полной программе. Одна только начальная сцена разговора Марка со своей девушкой была снята девяносто девять раз, пока не были найдены нужные интонации диалога.
А 155-ое место (пока) в «Toп 250» лучших фильмов столетия и, скорее всего, несколько «Оскаров» и «Золотых глобусов», думаю, говорят сами за себя.

Автор: Александр Фельдман

Источник

Русские заветные сказки

Русские заветные сказки. Да, тоже Афанасьев. Но тот да не тот! Детям до 16 низзя! 🙂

Рекомендую  романтически настроенным личностям, идеализирующим русскую деревню.

Описание:
«Русские заветные сказки» А. Н. Афанасьева были напечатаны в Женеве более ста лет назад. Они появились без имени издателя, sine anno. На титульном листе, под названием, было лишь указано: «Валаам. Типарским художеством монашествующей братии. Год мракобесия». А на контртитуле была пометка: «Отпечатано единственно для археологов и библиофилов в небольшом количестве экземпляров».
Афанасьев не считал эти сказки непристойными. «Никак не могут понять, — говорил он, — что в этих народных рассказах в миллион раз больше нравственности, чем в проповедях, преисполненных школьной риторики».

Скачать.
depositfiles.com/files/hdwwqxgjd
letitbit.net/download/96211.968cf1e26aef26d7a2d60abcbd0ae8505/RusSkaz.rar.html
hotfile.com/dl/69024423/72d564d/RusSkaz.rar.html