10 способов манипулирования людьми с помощью СМИ

Материал публикует испанское издание Rebelion.


1 — Отвлечение внимания

Основным элементом управления обществом является отвлечение внимания людей от важных проблем и решений, принимаемых политическими и экономическими правящими кругами, посредством постоянного насыщения информационного пространства малозначительными сообщениями. Прием отвлечения внимания весьма существенен для того, чтобы не дать гражданам возможности получать важные знания в области науки, экономики, психологии, нейробиологии и кибернетики.
«Постоянно отвлекать внимание граждан от настоящих социальных проблем, переключая его на темы, не имеющие реального значения. Добиваться того, чтобы граждане постоянно были чем-то заняты и у них не оставалось времени на размышления; с поля – в загон, как и все прочие животные (цитата из книги «Тихое оружие для спокойных войн»).

2 — Создавать проблемы, а затем предлагать способы их решения

Данный метод также называется «проблема-реакция-решение». Создается проблема, некая «ситуация», рассчитанная на то, чтобы вызвать определенную реакцию среди населения с тем, чтобы оно само потребовало принятия мер, которые необходимы правящим кругам. Например, допустить раскручивание спирали насилия в городах или организовать кровавые теракты для того, чтобы граждане потребовали принятия законов об усилении мер безопасности и проведения политики, ущемляющей гражданские свободы.
Или: вызвать экономический кризис, чтобы заставить принять как необходимое зло нарушение социальных прав и сворачивание работы городских служб.

3 — Способ постепенного применения
Чтобы добиться принятия какой-либо непопулярной меры, достаточно внедрять ее постепенно, день за днем, год за годом. Именно таким образом были навязаны принципиально новые социально-экономические условия (неолиберализм) в 80-х и 90-х годах прошлого века.
Сведение к минимуму функций государства, приватизация, неуверенность, нестабильность, массовая безработица, заработная плата, которая уже не обеспечивает достойную жизнь. Если бы все это произошло одновременно, то наверняка привело бы к революции.
4 — Отсрочка исполнения

Другой способ продавить непопулярное решение заключается в том, чтобы представить его в качестве «болезненного и необходимого» и добиться в данный момент согласия граждан на его осуществление в будущем. Гораздо проще согласиться на какие-либо жертвы в будущем, чем в настоящем.

Во-первых, потому что это не произойдет немедленно. Во-вторых, потому, что народ в массе своей всегда склонен лелеять наивные надежды на то, что «завтра все изменится к лучшему» и что тех жертв, которых от него требуют, удастся избежать. Это предоставляет гражданам больше времени для того, чтобы свыкнуться с мыслью о переменах и смиренно принять их, когда наступит время.

5 — Обращаться к народу как к малым детям

В большинстве пропагандистских выступлений, рассчитанных на широкую публику, используются такие доводы, персонажи, слова и интонация, как будто речь идет о детях школьного возраста с задержкой в развитии или умственно неполноценных индивидуумах.
Чем усиленнее кто-то пытается ввести в заблуждение слушающего, тем в большей степени он старается использовать инфантильные речевые обороты. Почему? «Если кто-то обращается к человеку так, как будто ему 12 или меньше лет, то в силу внушаемости, в ответ или реакции этого человека, с определенной степенью вероятности, также будет отсутствовать критическая оценка, что характерно для детей в возрасте 12 или менее лет.

6 — Делать упор на эмоции в гораздо большей степени, чем на размышления

Воздействие на эмоции представляет из себя классический прием, направленный на то, чтобы заблокировать способность людей к рациональному анализу, а в итоге и вообще к способности критического осмысления происходящего. С другой стороны, использование эмоционального фактора позволяет открыть дверь в подсознательное для того, чтобы внедрять туда мысли, желания, страхи, опасения, принуждения или устойчивые модели поведения…

7 — Держать людей в невежестве, культивируя посредственность

Добиваться того, чтобы люди стали неспособны понимать приемы и методы, используемые для того, чтобы ими управлять и подчинять своей воле. «Качество образования, предоставляемого низшим общественным классам, должно быть как можно более скудным и посредственным с тем, чтобы невежество, отделяющее низшие общественные классы от высших, оставалось на уровне, который не смогут преодолеть низшие классы.

8 — Побуждать граждан восторгаться посредственностью

Внедрять в население мысль о том, что модно быть тупым, пошлым и невоспитанным…

9 — Усиливать чувство собственной вины

Заставить человека уверовать в то, что только он виновен в собственных несчастьях, которые происходят ввиду недостатка его умственных возможностей, способностей или прилагаемых усилий. В результате, вместо того, чтобы восстать против экономической системы, человек начинает заниматься самоуничижением, обвиняя во всем самого себя, что вызывает подавленное состояние, приводящее, в числе прочего, к бездействию. А без действия ни о какой революции и речи быть не может!

10 — Знать о людях больше, чем они сами о себе знают

В течение последних 50 лет успехи в развитии науки привели к образованию все увеличивающегося разрыва между знаниями простых людей и сведениями, которыми обладают и пользуются господствующие классы.
Благодаря биологии, нейробиологии и прикладной психологии, «система» получила в свое распоряжение передовые знания о человеке, как в области физиологии, так и психики. Системе удалось узнать об обычном человеке больше, чем он сам о себе знает. Это означает, что в большинстве случаев система обладает большей властью и в большей степени управляет людьми, чем они сами.

Ноам Хомский — американский лингвист, философ, общественный деятель, автор книг и политический аналитик. Заслуженный профессор языкознания в Массачусетском технологическом институте и один и выдающихся деятелей науки XX века. Его фундаментальные труды в области теории языкознания и науки познания получили заслуженное признание в научном и преподавательском сообществе.

Оригинал публикации: Diez formas distintas de manipulación mediática

Каким будет образование в 2060 году

прогноз Салмана Хана

Учебное пространство

Первому изменению вряд ли понадобится целых 50 лет — скорее всего, все будет по-новому уже лет через 10. Коренным образом изменится пространство, в котором мы учимся. В большинстве университетов мира сегодня все четко: перед студентами стоит лектор, студенты сидят в ряд друг за другом, записывают лекцию слово в слово, а в конце семестра они должны сдать экзамен по этому предмету.

Через 10 лет все будет по-другому! От пассивной модели мы перейдем к модели активной или, другими словами, креативной. Аудиторию уже нельзя будет назвать аудиторией в полном смысле слова, это будет скорее просто пространство, а еще лучше — место для разработки проектов, где передвигаться можно будет совершенно свободно.

Главная идея заключается в том, что сейчас все университетские ресурсы тратятся только на пассивное получение студентами информации от профессора. Но придет время, когда студент будет самостоятельно исследовать, как были открыты интегралы, дифференциалы и квантовая физика. Эти знания каждый сможет получить, никуда не торопясь и работая в удобном для себя темпе. Учась, большую часть времени нужно будет строить, создавать и исследовать: и речь идет не только о сфере технологий. По этой же схеме можно учиться рисовать картины, сочинять сонаты, ставить танцы. Главное — креатив и собственное открытие новой информации.

Очень важную роль в этом процессе будут играть технологии: все знания, которые мы получаем по классической схеме «профессор — студенты», могут быть гораздо более полезными, если они получены по схеме «студент наедине с собой».

Знания — двигатель современности

Если перемотать историю на пару столетий назад, мы увидим, что основная часть общества занималась физическим трудом. Чуть менее многочисленный слой общества занимался умственным трудом. А самая малочисленная прослойка общества обеспечивала его инновациями, искусством и творчеством: именно эти люди занимались настоящей наукой, делали революционные открытия и открывали новые горизонты.

Потом наступила индустриальная революция, где все дело сделали технологии. Из-за автоматизации многих процессов производства человеческий физический труд стал уже не таким востребованным, что для индустриального общества совершенно закономерно. Таким образом, сектор физического труда сократился, поэтому все больше людей стали заниматься умственным трудом. Технологии, кстати, подарили массу ресурсов той верхней прослойке творческих, прогрессивных людей, продвигающих науку и искусство вперед.

К 2060 году эта схема примет совсем экстремальный вид: необходимость физического труда практически сведется к нулю, особенно в развитых странах: людям нужно будет разве что заниматься спортом. Многие задачи в сфере умственного труда смогут выполнять машины — например, заполнять документы. Таким образом, освободится масса свободного времени у людей, которые смогут посвятить себя созданию инноваций. Поэтому к 2060 году основой общества станет именно креативный класс.

Именно поэтому новые учебные пространства, где люди будут заниматься самостоятельными исследованиями и разрабатывать свои собственные проекты, будут отвечать потребностям времени.
Важны не оценки, важны проекты
Раз уж в новых аудиториях студенты будут выбирать свой собственный темп обучения, сама структура образовательного процесса тоже изменится. Сейчас в большинстве университетов все курсы можно охарактеризовать емким словом «сидячие». 12 или даже 13 лет люди проводят за школьной партой, потом поступают в университет — а это еще 4 сидячих года. При этом главный критерий успеха — это то, как вы за эти 17 лет усваиваете материал. Ваши знания измеряют оценками, но и здесь все относительно: если вы учились на одни пятерки, это совершенно не значит, что вы все поняли и можете полноценно оперировать своими знаниями в будущем.

Все придет к тому, что каждый будет учиться в своем ритме и не будет необходимости подстраиваться под других сокурсников. Новая образовательная модель будет базироваться не на оценках, а на личных достижениях, причем они могут быть совершенно разными: можно, например, разобраться в методах матанализа, научиться играть по нотам или серьезно заняться квантовой физикой. Конечно, и через 50 лет знания нужно будет проверять: это будут устные экзамены, практические задания. Успех студента может зависеть и от того, как конкретно на практике он применил полученную информацию.
«Сейчас все университетские ресурсы тратятся только на пассивное получение студентами информации от профессора. Но придет время, когда студент будет самостоятельно исследовать, как были открыты интегралы, дифференциалы и квантовая физика»

Что особенно важно — время сидения за компьютером в поисках знаний зависит только от самого студента будущего. И при этом к информации можно будет возвращаться сколько угодно: и когда вам исполнится 40 лет, и все 50. Ведь окончание университета не значит, что в 22 года надо перестать учиться. При таком подходе ваши личные достижения, которые вы будете подпитывать все новыми знаниями, будут постоянно оставаться на очень высоком уровне. Если вы научились, например, играть по нотам, вы будете уверены, что в любой момент сможете воспользоваться этим умением. А если у вас 3 по матанализу после окончания университета — непонятно, можете ли вы эти знания использовать вообще. Собственно, даже если у вас стоит 5 за этот самый матанализ — это очень относительная оценка ваших реальных знаний.

Основной акцент в новой системе будет делаться на креатив и на проекты. А в креативной сфере невозможно судить о человеке по оценкам: реальный вес будет иметь портфолио проектов, которые вы сделаете и, возможно, реализуете во время учебы.

Я могу изобрести робота, который будет сам готовить тосты; может быть, я напишу картину или создам инновационную программу для компьютера. И работодателей уже не будет интересовать, какие у меня оценки и сколько времени я просидел на лекциях: они спросят, что я создал за время обучения и что действительно позволяет причислить меня к креативному классу.
Роль преподавателя

Преподаватель из лектора, говорящего одно и то же из года в год, превратится в наставника, почти персонального тренера. Роль преподавателя значительно возрастет, а главное — преподавание перестанет быть изолированным родом деятельности. В нынешней классической системе есть аудитория, есть 20—25 студентов и есть преподаватель, который стоит перед ними и что-то рассказывает.
А зачем, собственно, через 50 лет все еще делить студентов по аудиториям? Я бы предпочел видеть 70—75 студентов в одной аудитории, и сразу несколько профессоров могли бы там работать одновременно. Студенты смогут получить знания сразу от трех преподавателей, у каждого из которых есть свои сильные стороны и свой бесценный опыт. Таким образом, от модели «один преподаватель — многим студентам» мы перейдем к схемам «много преподавателей — многим студентам, сами студенты — другим студентам, наконец, студенты — преподавателям». Все будет совершенно интерактивным: никакого пассивного восприятия и чтения одних и тех же лекций год за годом! Профессия преподавателя, таким образом, станет гораздо более престижной — и в плане оплаты труда, и в плане восприятия обществом.

Глобальная меритократия

Наконец, самое приятное мое предсказание. Так как расходы на преподавание академических дисциплин снизятся почти до нуля, студентам, в общем-то, будет нужен только интернет, уровень образования на планете вырастет до 99%. Мы уже очень близки к этому, если посмотреть на развитые страны; но развивающиеся государства пока сильно отстают. Только представьте: если мы придем к этим 99% — это вызовет глобальные позитивные изменения и в сфере здравоохранения, и в экономике, и в международной политике.

Сама идея того, что студенты со всего мира получат доступ к любым качественным образовательным ресурсам, означает, что когда-нибудь мы обязательно придем к глобальной меритократии — общественной системе, при которой все лучшие должности занимают самые талантливые люди независимо от их происхождения, социального статуса и материального положения.

Таковы мои предсказания насчет изменений в образовании через 50 лет. А вообще я верю, что все вышесказанное станет реальностью уже через 10–15 лет.

Источник

Креативность детей убивают гаджеты, а не математика

Творческий потенциал детей и их способности снижаются из-за повсеместного использования гаджетов, считает психолог, профессор College of William & Mary Уилльямсбурга (штат Вирджиния) Кюнг Хи Ким (Kyung Hee Kim). Об этом она рассказала в интервью читателям электронной версии Encyclopedia Britannica.

По словам Ким, снижение уровня креативности и способности выражать себя – проблема, которая касается как детей, так и взрослых. Причем на маленьких детей негативное влияние в этом вопросе оказывает вовсе не школа или другие образовательные учреждения, а обстановка дома – так как именно дом и родственники формируют у малышей творческую потенцию. И дома дети, увы, зачастую тратят большую часть своего времени на просмотр ТВ-передач, игру в компьютерные игры и другие «современные» радости (а вовсе не на лепку из пластилина, рисование акварельными красками и собирание конструкторов, которые как раз таки творчески развивают).

Ким считает, что дети проводят время с электронными устройствами, а не в общении с людьми. Мобильные телефоны и Интернет, DVD-плееры и автомобили, говорящий GPS и 100 каналов ТВ – дети купаются в море информации. Несмотря на все позитивные стороны этого явления, время, проведенное в сетях, не идет им на пользу. Молодежь не умеет концентрироваться и извлекать из льющегося на них потока информацию, которая им действительно нужна, обрабатывать её, не отвлекаясь на внешние раздражители. Кроме того, львиная доля информации, которую потребляют дети – это сказки маркетологов и рекламщиков. Исследования гласят, что даже образовательные передачи по ТВ скорее наносят вред детям, чем помогают им развиваться.

Отдельного разговора достойны видеоигры, столь любимые молодежью. С одной стороны, они учат собранности, тренируют реакцию, да и вообще – являются красивым виртуальным пространством, которое, казалось бы, должно будить воображение. Но на деле, по мнению врачей, виртуальные миры, опять таки, глушат воображение и творческий потенциал – так как все ходы в играх заранее запрограммированы, и ребенок не может сделать что-то помимо того, что заложено в сценарий. Это, конечно, вовсе не значит, что детям вообще не стоит играть в игры, но родители явно позволяют им больше, чем стоило бы (как правило, из-за нехватки времени на совместные игры).

Напомним, что в этом году на Западе многие исследователи также пришли к выводу, что компьютеры и Интернет ухудшают образование. Однако российские специалисты по детям еще не доросли до понимания этой проблемы, и продолжают компьютеризировать даже детские сады.

Кроме того, по мнению министра образования и науки РФ Андрея Фурсенко, главным врагом творчества является математика. «Я глубоко убежден: не нужна высшая математика в школе. Более того, высшая математика убивает креативность», – заявил Фурсенко в прошлом году на заседании коллегии по вопросам сохранения и укрепления здоровья школьников. В качестве наглядного примера Фурсенко привел ректора МГУ Виктора Садовничего, который, как и он сам, не изучал в школе высшую математику и при этом «не дурнее других». Впрочем, после печально известной истории со школьным порно-порталом личный пример Фурсенко не кажется убедительным.

Вспомним школьные (м)учения…

В детстве я совершенно не понимала, в окружении каких людей живу. Ну бегает со мной наперегонки Корней Иванович, ну написал мне Валентин Петрович сочинение, заданное в школе на тему «Образ главного героя в повести Катаева „Белеет парус одинокий“». Самое интересное, что он получил за него тройку и потом дико хохотал, изучая мою тетрадь, всю испещренную красными замечаниями, начинавшимися со слов «В.П. Катаев хотел сказать…»

Из автобиографии Дарьи Донцовой

Эра прощаний

Мы забыли, что живем в прекрасном, волшебном и удивительном мире. Для восторга и удивления мы просто слишком привыкли к нему, и эта привычка — главное, что мешает нам жить.

Человечество сейчас переживает глубочайшие изменения, подобных которым не было на всем протяжении письменной истории.

Жить в этих изменениях страшно, — но захватывающе интересно. Наше поколение умрет от чего угодно, но не от скуки.

ПРОЩАЙ, ПРИРОДА!

Прежде всего кардинально меняются отношения человечества с природой: мы вошли в сферу действия «закона сохранения рисков».

Это математически не доказанная, но явная эмпирическая закономерность: снижение индивидуальных рисков значимого числа элементов системы не меняет общего риска. Он «возгоняется» с индивидуального на общесистемный уровень, на котором он может разрушить систему.

Мы увидели это на рынке американских деривативов. Они были созданы не для спекуляций, а для страхования рисков, — и риски покупателя первоклассной корпоративной облигации стали на порядок ниже рисков корпорации-эмитента. Сведение индивидуальных рисков почти к нулю загнало общий риск на общесистемный уровень и обрушило систему.

Это же происходит, например, в здравоохранении. Развитый мир уже несколько поколений успешно лечит больных детей. Обреченные на раннюю смерть еще три четверти века лет назад уже более двух поколений живут полноценную долгую жизнь, — подрывая тем самым генотип своих обществ.

Сознательного выхода из этой ловушки нет: мы — люди, и никогда не откажемся от возможности лечить даже чужих детей. Но последствия этого непонятны и, скорее всего, будут наступать стихийно, а значит — разрушительно. Аналогичные процессы развиваются во многих других сферах.

Второе направление переформатирования отношений человека с природой — распространение технологий формирования сознания.

Мы привыкли сводить глобализацию к упрощению коммуникаций, волшебным образом не замечая, как обеспечившие его технологии изменили характер всей человеческой деятельности: наиболее рентабельным из общедоступных видов бизнеса стало прямое формирование сознания.

А «наиболее рентабельный из общедоступных» видов бизнеса — значит наиболее массовый вид деятельности. Мы идем к этому уже 20 лет, и идём быстро. Последствия этой революции непонятны, а может быть, и непознаваемы. Ведь главным объектом воздействия человечества становится сам инструмент его познания, причём воздействие это хаотично.

Колоссально растут обратные связи — и, как выразился один богослов, «кажимости и мнимости победили в борьбе с данностями». В результате мир становится всё менее познаваемым.

Системы управления не приспособлены к массовому применению технологий формирования сознания, но вынуждены их применять как самый эффективный инструмент и, все более напоминая обезьяну с гранатой, делают все более серьезные ошибки. Их эффективность снижается, возникает перманентный кризис управления.

Снижение познаваемости мира снижает значимость науки. Пока человек менял мир, надо было знать о нем максимум, — чтобы не зайти ненароком в какую-нибудь трансформаторную будку. Но теперь человек меняет свое восприятие мира, а это дело намного более субъективное и интуитивное, чем наука.

Результат — наука даже в наиболее развитых странах превращается в социальный уклад, а ее поддержка уже напоминает поддержку государством французских крестьян в 60-70-е годы, когда те поддерживались как культурный, а не коммерческий феномен, как часть национального образа жизни.

Исключений всё меньше.

Снижение потребности в науке снижает потребность и в образовании. Еще недавно оно было инструментом созидания наций и лишь потом подготовки специалистов, — а сейчас оно по всему миру штампует «детей Фурсенко», «квалифицированных потребителей», вырождаясь в инструмент социального контроля, каким оно было до ХХ века.

ПРОЩАЙ, РАЗУМ!

Развитие компьютеров скоро подарит нам полностью биологизированный интерфейс, и мы сможем задавать ему вопросы так же легко, как и друг другу. Доступ к компьютеру станет полностью равным и свободным, — и, поскольку компьютер есть выражение формальной логики, мы станем равны по доступу к ней.

Пока конкуренция между людьми и организациями основана именно на различиях в способности к формальной логике. Когда компьютер сделает нас равными по доступу к ней так же, как Интернет сделал равными по доступу к недостоверной информации, конкуренция будет вытеснена во внелогические формы мышления.

Таких форм две. Первая — творчество.

Человечество пока не умеет воспитывать способности к творчеству так же массово, как оно научилось воспитывать способности к логике. Просто не было потребности, из-за чего вершиной в этой сфере так и остались достижения экспериментальной советской педагогики 60-х-70-х годов.

Возможно, через некоторое время эту проблему удастся решить, — но, пока этого не произошло, конкуренция будет вестись на основе врожденных способностей к творчеству.

Она будет менее социальной и более биологической, чем сейчас: человек, родившийся без способностей, будет иметь меньше возможностей. Каждая цивилизация будет по-своему преодолевать обострившуюся трагедию столкновения бездарных детей элиты и талантливых выходцев из социальных низов. Где-то неспособных будут выкидывать из элиты, где-то наоборот — будут уничтожать таланты, чтобы они не мешали своим ровесникам из элиты. Каждая цивилизация будет давать на этот вызов свой ответ, — и разница между ними резко вырастет.

Оборотная сторона способности к творчеству — психологическая неустойчивость. Чем более творческим является человек, тем менее устойчив он психологически. Граница между коллективом творцов и толпой шизофреников может оказаться подвижной и условной.

Поэтому конкуренция на основе способности к творчеству снизит эффективность управления. Килотонны литературы на эту тему самим своим объёмом доказывают безуспешность попыток в этой сфере.

Но, помимо творчества, есть и другая форма внелогического мышления — мистика. Снижение познаваемости мира, ощущение беспомощности повышают ее притягательность — и потребность в ней растет во всем мире.

Об этом свидетельствует и динамика соответствующих запросов в Интернете, и размножение всяческих сект. В США, например, более миллиона людей везде ходят с рюкзачками. В отличие от наших бывших зэков, этот миллион благополучных американцев в любой момент ждет не ареста, а Судного дня, — и считает недопустимым предстать перед Господом без смены белья.

Военизированные социальные ритуалы, которыми с 50-х годов насаждалась лояльность в ряде корпораций, всё больше уступают место ритуалам мистическим.

Три года назад наиболее передовое в социальном отношении общество мира — США — возглавил первый после Гитлера политик мистического типа, который говорил: «Я не знаю, как буду решать проблемы страны, но точно решу их». Это мистика чистой воды: именно на ней строилась предвыборная кампания Барака Обамы.

ПРОЩАЙ, ДЕМОКРАТИЯ!

В индустриальных технологиях каждый человек был ценностью: из него можно было выжать прибыль. Его нужно было отловить, обуздать, обучить, поставить к станку — и сделать так, чтобы он был ещё и доволен. В разъяснении последнего заключается одна из исторических заслуг нашей цивилизации: она показала, что, если о работнике не заботиться, он заберет завод себе и будет сам организовывать свою жизнь. Из понимания этого выросло общество массового потребления и «благосостояние для всех».

Но постиндустриальные технологии по сравнению с индустриальными сверхпроизводительны. Пока это информационные технологии, — а впереди ещё и биологические. Возможно, даже мы застанем массовое биологическое преобразование человека, что непредсказуемо изменит социальные отношения; — но пока мы живем в мире информационных технологий. Даже они резко повышают продуктивность производства и при имеющемся уровне потребления делают огромные массы людей ненужными с точки зрения производства потребляемых человечеством благ.

Эти «ненужные люди» — средний класс: он много потребляет и сравнительно мало производит.

В рамках рыночной парадигмы развитые страны перешли на корпоративное понимание эффективности: не для всего общества в целом, а лишь для отдельно взятой, вырванной из страны корпорации. Средний класс нужен лишь обществу в целом, но с точки зрения бухгалтерской логики обособленной корпорации он бесполезен и подлежит социальной утилизации — как основная часть населения России в парадигме «экономики трубы». В этом отношении мы находимся в одной лодке с зажиточными американцами и даже европейцами.

Сейчас развитый мир в интеллектуальном отношении стоит перед выбором, от которого его бросает в дрожь. Кажется очевидным, что средний класс должен жить, и жить хорошо, потому что его представители — люди, а значит, нужно их беречь даже без эквивалентной отдачи. Увы: этот естественный путь требует отказа от мысли о том, что человек живёт ради прибыли, что для Запада идеологически невозможно.

Ведь он по историческим меркам только что победил нас, думающих по-другому, только что сделал эту победу и победившую коммерческую парадигму высшей ценностью, — как можно отказаться от собственной победы?

Сама мысль о таком отказе порождает пугающую неопределенность: а какими после него будут мотивы массовой деятельности? Как и почему будет устроено общество?

Да, советская цивилизация прошла по этому пути достаточно далеко, но при всех достижениях ее пример не вдохновляет: она погибла.

Всё это отталкивает мир на проторенный путь реализации корпоративных принципов эффективности: кто слишком много потребляет и слишком мало производит, тот подлежит социальной утилизации.

Это именно средний класс развитых стран: нищие африканцы, медленно умирающие на 1-2 доллара в день, потребляют не так много.

И мы видим идущее с середины 90-х годов обнищание американского среднего класса, которое сейчас ускорилось за счет кризиса. Мы видим медленное, но всё же идущее обнищание среднего класса и в благополучной Европе.

И мы видим вопросы.

Как сделать так, чтобы социально утилизируемые оставались довольны и не устраивали бунтов или хотя бы исходов, укрепляющих конкурентов?

Как помочь занимающимся утилизацией чувствовать себя честными и добрыми людьми, а не палачами?

Есть и системные проблемы. Так, демократия, которая осуществляется от имени и во имя среднего класса, без самого этого класса выродится в информационную диктатуру «нового типа».

А ведь она и без того переживает глубочайший кризис: упрощение коммуникаций превращает стандартные демократические институты в их противоположность.

Смысл формальной, западной демократии заключается в том, что обществом должна управлять наиболее влиятельная в нем сила, — но не только маленькие, но даже и крупные общества из-за упрощения коммуникаций часто оказываются в ситуации, когда наиболее влиятельная в них сила оказывается для них внешней. И строжайшее соблюдение всех демократических формальностей отдает их под внешнее управление, разрушительное хотя бы из-за своей безответственности.

Содержательный смысл демократии — обеспечение максимального учета управляющей системой интересов и, главное, мнений управляемых.

Но, пытаясь технологиями формирования сознания чего-либо добиться от того или иного общества, вы видите: эффективнее всего влиять не на все общество, а на его элиту — на людей, участвующих в принятии и реализации значимых решений или являющихся образцами для подражания.

Второй тип столь же важен для управления, как и первый: притягательность и понятность команды «делай, как я» непревзойденна, несмотря на все достижения логики и высоты духа. Поэтому успешный клоун не менее важен для управления, чем министр, — и последнему остается лишь посочувствовать.

Как только становится ясным, что воздействие на сознание элиты намного рентабельнее, чем воздействие на сознание общества, — она оказывается под концентрированным и хаотическим ударным воздействием технологий формирования сознания.

И ее сознание трансформируется не просто быстрее — она начинает мыслить по-другому, не так, как всё остальное общество. Результат — не просто непонимание, а разрыв общественного сознания.

Если обычно информационный сигнал проходит из социальных низов наверх к элите, и та реагирует на этот сигнал, то сейчас этот сигнал не проходит вовсе, а если и проходит, то воспринимается неадекватно. Это кризис управления — и, соответственно, кризис традиционной, формальной демократии.

И вот, в условиях этого кризиса начинает размываться сам фундамент демократии, средний класс.

Это политическая сторона проблемы его утилизации, — но есть и экономическая сторона.

Если исчезнет средний класс, вместе с ним исчезнет и ключевая часть современного спроса. А рынок без спроса — это уже не рынок. Таким образом, коммерческая парадигма отомрет в любом случае: не по-хорошему, из-за сознательной попытки спасти средний класс, так по-плохому, из-за его стихийного уничтожения.

ПРОЩАЙ, РЫНОК!

Как будет устроен мир после демократии и рынка, — неясно, но всё больше стратегических решений уже принимается на нерыночной основе.

Первый пример — твердое стремление Евросоюза к 2020 году вырабатывать на альтернативной основе 20% энергии. Ведь альтернативная энергетика в основном дотируется. Да, солнечными батареями покрылся весь юг Европы, а Германия преодолела чудовищные перекосы, когда благодаря субсидиям было выгодно освещать солнечную батарею электрической лампочкой. Но всё равно — альтернативная энергетика нерыночна.

Её смысл глубже: вновь объединить Запад общим делом. Ведь после уничтожения советской цивилизации перед ним встал вопрос: «Кто мы и зачем?» Если раньше Запад объединял борцов «за прибыль и свободу против коммунизма» — то кто он после выполнения этой миссии?

Попытки придумать новых объединяющих врагов: нас, Китай, международный терроризм, — провалились. В итоге придумали проблему глобального изменения климата.

И разоблачение множества фальсификаций на эту тему не снижает градус энтузиазма борцов, потому что реальность им не важна: нужно придумать общее дело, которое вновь скрепит Запад, — и ради этого можно массово распространять даже заведомо нерентабельные технологии.

Другой пример — Китай: его руководство еще в начале 2000-х осознало, что при быстром развитии ему не хватит воды, земли и энергии. Попытались притормозить рост, но эта попытка провалилась, да еще и создав угрозу нестабильности. И после проведения Олимпиады-2008 года Китай начал массовую замену технологий новыми, экологическими, — что при китайской структуре цен отнюдь не всегда рентабельно. Тем не менее, у них нет другого выхода, кроме этой антирыночной деятельности.

Наконец, элиты Польши и Прибалтики в свое время поставили задачу создать, по сути, новые народы — и ради этого стали рвать беспримерно выгодные для них экономические отношения с Россией. Стратегическая задача была для них неизмеримо важнее любых коммерческих соображений.

Таким образом, стратегические решения всё чаще принимаются на внерыночной основе. Коммерческая парадигма потихоньку вытесняется и в итоге перестанет быть ключевой.

Кризис среднего класса — частное проявление всеобъемлющего перехода человечества в качественно новое, еще непонятное нам состояние.

Все привычные социальные отношения, от семьи до межгосударственной конкуренции, приспособлены к индустриальным технологиям, — а мы уже 20 лет переходим к технологиям постиндустриальным. И социальные отношения начинают перенастраиваться, приспосабливаясь к новым технологиям. Это касается всего — в том числе и экономики.

На поверхности глобальный кризис проявляется через кризис глобальных монополий: сложился глобальный рынок, на нем образовались монополии и, как и положено, начали загнивать, — но в основе лежит качественно более глубокий процесс. Именно он, а не судороги глобальных монополий, определит будущее.

Лживое письмо о платном образовании

Многие жители России получили от своих знакомых письмо в котором утверждается, что с 1 сентября этого года, образование в России станет платным. Ту же статью активно и настойчиво размещают на форумах, рассылают на нее ссылки. Обозреватель nstarikov.ru Михаил Богданов взял на себя труд разобрать, эту сознательно запущенную ложь, по косточкам.

Суть излагаемого в письме-страшилке сводится к тому, что Госдума приняла закон о том, что с сентября 2011 года школьное образование в стране станет платным. Волна слухов об этом возникает уже не первый раз. Следуя логике «нет дыма без огня», многие люди, если и не верят всему, что говорят по этому поводу чиновники с одной стороны и блогеры с другой, но все же передают эту информацию друг другу. Тем самым распуская волну паники и слухов по-новой, дополняя своими собственными соображениями и оценками.

И вот уже кажется, что на самом деле платность образования — дело решенное.
Попробуем разобраться — о чем пишет безвестный автор передаваемого от пользователя к пользователю текста и стоит ли нам беспокоиться?

Во-первых, давайте обратим внимание на форму, которую избрали авторы новой волны «общественного возмущения». Это классическое «письмо счастья», которое передается из уст в уста с просьбой распространять его дальше. Первое, что обращает внимание трезвомыслящего человека, получившего это послание по почте или прочитавшего один и тот же пост на разных форумах, сайтах и группах во всевозможных «Контактах», «Одноклассниках» и «Моих мирах», так это то, что текст везде или одинаков, или отличается весьма незначительно.

При этом автора у текста нет. Он «возник из ниоткуда», как и все известнные до этого «письма счастья», призывавшие разослать их текст энному числу друзей, после чего неприменно должно явиться это самое счастье.
Маркетологи такую технологию называют «вирусной рассылкой» – заразив потенциального почтальона идеей, авторы послания получают в его лице бесплатного работника, увлеченно рассылающего послание по всем известным ему адресам.

Технология такой рассылки опирается на эмоциональную восприимчивость человека к информации. Упор делается на ЭМОЦИИ. Если бы в рассматриваемом нами письме говорилось о том, что «Правительство снизило налоги» или «Наши студенты победили в международной олимпиаде по информатике» (что регулярно происходит, кстати), идея рассылки этой информации путем «вирусных писем», конечно же провалилась.

Но когда речь заходит о платном образовании и здравоохранении — самое милое дело писать вирусные письма. Причем не важно — правда ли, что школа станет платной. Даже если это не так, вопрос не в степени достоверности, а в том, что бы вызвать у читателя эмоциональную реакцию.

В нашем случае, задача авторов — вдалбливать в голову получателей письма мысль в том, что ничего хорошего в «этой стране» не может быть по определению. А в образовании — тем более!
Причем как тонко идет игра: убивается сразу несколько «зайцев» – сеется ссора внутри общества, на которой можно устроить революционную заварушку. Одновременно распространяется мысль о том, что русское образование никудышно. Это ничто иное, как почва для внедрения «передовых западных образовательных технологий».

То есть, придут «новые самые честные демократы и построят самую лучшую систему образования» по образу и подобию «лучших школ Америки и Европы». И не имеет значения, что, например, в «столичном» округе Колумбия около 30% населения… НЕ УМЕЮТ ПИСАТЬ И ЧИТАТЬ, то есть официально признанны «функционально неграмотными». Для них там даже специальные курсы проводятся — недавно об этом рассказывали СМИ, причем не наши, а «ихние» – «Евроньюс» (http://ru.euronews.net/2011/04/21/adult-literacy-the-right-to-read/).

Теперь коротко о существе вопроса,который использован как повод для нашего с вами сегодняшнего «письма счастья». Речь идет о принятом еще в прошлом году Законе РФ ФЗ-83. Заметьте: анонимный автор не упоминает название документа. Это не случайно. Ведь тогда провалится вся затея – не все, но некоторые точно не поленятся закон прочитать и вся ложь об уже введенном платном образоваии растает, как дым.

Что же на самом деле? Закон этот действительно вызвал широкую дискуссию в обществе и вызывает ряд серьезных вопросов. Но сам этот документ не вводит никакого «платного образования». Такая трактовка закона очевидно безграмотна, а точнее говоря — целенаправленно провокационна и сознательно лжива!

Суть проблемы в другом: этот Закон создает условия, при которых, при отсутствии достаточного бюджетного финансирования, может возникать ситуация, когда денег в школе будет не хватать.
То есть чиновники говорят: «если не будет хватать денег бюджета, то только тогда придется раскошелиться спонсорам». И мы понимаем, что спонсорами школы являются в первую очередь, родители.

Но дорогие сограждане, вопрос-то в том — хватает ли бюджета или не хватает, а не в том, что школу УЖЕ СДЕЛАЛИ платной. Давайте не будем подменять понятия. Соответственно, прежде чем говорить про платность школы, правильно было бы постараться разобраться в устройстве бюджетного финансирования. А разобравшись в вопросе – добиваться от правительства соблюдения и увеличения норм финансирования, добиваться легитимно и профессионально.

Ввод напрашивается простой: в виде упомянутого письма, перед нами вовсе не попытка «предупредить» общественность, а попытка целенаправленного воздействия на наши мозги, путем давления на наши эмоции по факту лживой информацией. Введение читателя в состояние злобы на всех окружающих — вот истинная цель посланий, подобных рассматриваемому нами сообщению о платности образования в России. Расчет на то, что никто не пойдет ничего выяснять, просто будут злиться и материться на «продажное правительство».

Авторам этой лжи важно не сообщить информацию, а обозлить всех на всех: родителей – на учителей, директоров, даже на таких же родителей из родительского комитета — на всех подряд.

Давайте не будем вестись на эту провокацию! Ведь это вовсе не безобидные вещи. Представьте себе на минуточку общество, где все друг на друга смотрят волками. И добавим к этому, например, вторую волну «мирового финансового кризиса» (либо как в случае с Испанией и Грецией сейчас — массовой, 20%-ной безработицей) — что мы получим в итоге?

В этих рукотворных условиях авторы письма очень бы хотели получить бунт, революцию и гражданскую войну. Таким событиям всегда в истории предшествовало искуственное «нагнетание обстановки», создание условий для волнений, информационная обработка мозгов.

Мы это уже проходили в 90-х годах! Забыли? Что нам обещали, а что мы получили? Вспомните лозунги «Перестройки» – нам нужна демократия и улучшение уровня жизни! В итоге мы получили бандитский капитализм и обнищание народа. Причина проста: мы повелись на популистские лозунги, на обещания светлого будущего, на «справедливое возмущение нестерпимым положениием» ДОВЕРИВШИСЬ горлопанам и сознательным провокаторам. Не удосужившись ЛИЧНО изучить то, против чего (или за что) мы выступали.

Давайте не будем наступать на те же грабли второй раз!

Автор публикации — Михаил Богданов.

Источник

Беседы с американцами

Американцы – великий народ, будучи участником культурного обмена и проживши в США не один месяц, еще раз в этом убедился. Возможность убедиться в этом есть и у Вас, дорогие читатели, достаточно ознакомиться с моим опытом пребывания в США, а также опытом общения с этими замечательными людьми.

Ты туда не ходи, ты сюда ходи, там снег башка попадет, совсем мертвый будешь…

— Ваш президент очень много сделал для вашей страны, говорит мне один из американцев.

— Что же, например?

— Ющенко, выбрал правильный политический курс.

— Какой курс?

— Он выбрал вектор интеграции в европейское сообщество, за что я его очень уважаю.

— Т.е в европейское сообщество это хорошо? (пытаюсь раскрутить всю цепочку логических рассуждений).

— Да, конечно.

— Ага, европейское сообщество выходит хорошо, а что же по поводу России и дружбы с этой страной?

— Россия – это плохо, однозначно.

— И что же в европейском сообществе хорошего, а в России плохого (мой пытливый нрав не дает мне покоя)?

— В России коррупция, а у нас ее нет, да в Европе ее тоже нет, а в России есть и это очень плохо, ах да, еще в Росси есть Путин, и это тоже очень плохо…

Продолжаем разговор

— Дэбби, почему вы напали на Ирак?

— Ты что! У них же было оружие массового поражения.

— Насколько мне не изменяет память, оружие массового поражения там не нашли.

— Да, не нашли, но угроза была. Они же там все террористы! Никогда не знаешь чего от них ожидать.

— Ага, т.е. вы посчитали нормальным, что можно прилететь в страну, превратить ее в пепел, свергнуть правительство, а потом сказать, что, мол, извините ребята, мы что-то напутали. В конце концов, у этой страны были свои устои и традиции, там была своя культура, это было суверенное государство. А вы просто так пришли и навели там порядок. Так?

— Дмитрий, этим мы и отличаемся от других стран мира, мы заботимся. Понимаешь? Мы не могли спать спокойно, зная, что где-то на Ближнем Востоке, женщины не имеют абсолютно никаких прав, их унижают мужчины, они даже не могли получить образование! Они должны покрывать свое тело и лицо специальными робами. Население находилось под гнетом, ни о каком равенстве и речи не могло идти. Кто если не Америка, сделала бы это. Этим мы и отличаемся от всего остального мира.

Home, Sweat Home

— Ты любишь свою страну? Спрашиваю я рядового американца.

— Да конечно, Это Америка, лучшая страна в мире!

— А ты был где-нибудь еще кроме США?

— Нет, не был.

— Так, а как же ты тогда можешь утверждать, что Америка, лучшая страна в мире, если ты больше нигде не был?

(10 секундная пауза, ярко выраженная озабоченность на лице, по всей видимости, вопрос попался не из легких).

Парень ты что? Ты что говоришь? Это же штаты! Это лучшая страна в мире! Здесь лучшие машины, девушки, дома, образование! Это же штаты, парень!

— Спасибо, мне все с вами ясно.

Афганистан

— Элл, почему ваши войска так долго находятся в Афганистане? Мировые войны в истории развязывались в более короткие сроки.

— Все дело в этих проклятых Талибах, которые оккупировали Афганистан и теперь являются мировым источником терроризма.

— При такой подготовке и техническом оснащении американской армии, не стоило бы особого труда навести там порядок за считанные недели. В свою очередь, ваши войска там года, а теперь уже и десятилетия.

— Все дело в наркотиках, которые огромными количествами производятся на их территории, и полями которые там произрастают.

— Элл, вы запускаете космические шаттлы в космос, лечите неизлечимые заболевания, ты в свою очередь, ездишь на гибридном автомобиле, который практически не потребляет горючего, но в тоже время, вы не в состоянии очистить землю от какого-то сорняка, который растет в Афганистане?

— Знаешь что Дмитрий, а ты прав. Здесь что-то не чисто. Я знал, что эти проклятые республиканцы, не доведут нас не до чего хорошего…

Уроки истории

— Ричард, кто выиграл Вторую мировую войну, спрашиваю я одного любителя истории?

— Как кто? Вы что не учите историю в школе? (Разочаровано смотрит на меня американец). Мы, Соединённые Штаты Америки, выиграли Вторую мировую войну.

— Спасибо Ричард, теперь буду знать.

Куда поедим отдыхать

За исключением различных разговоров, будучи за океаном, не проходило и дня, чтобы я не ознакомился с тамошней прессой. Вторник не стал исключением и в обеденный перерыв я открываю “USA Today” и погружаюсь в потоки информации. Вижу интересную статистику, где газета предлагает нам знакомство с 40 более опасными государствами мира для путешествий. Пресс-служба предупреждает, что чтобы ни случилось за рубежом, вам следует уведомить всех и вся, что вы являетесь гражданином США, и немедленно обратиться в локальное представительство в виде консульства или посольства.

Далее следует список тех самых злополучных 40 стран мира, куда, если верить “USA Today” не следовало бы соваться. Почетное первое место занимает гордый Иран. Опаснее этого государства в мире нет, здесь без сомнений. Но с Ираном боле менее все понятно. По объективным обстоятельствам на эту страну выливается просто тонны грязи посредством западных СМИ, подготавливая благодатную почву для возможности расширения своих демократических принципов.

Однако страна номер два меня просто повергла в шок. Я смотрел и не мог поверить своим глазам. Итак, второй самой опасной страной мира для путешествия является.…

Является Российская Федерация. Скромно и со вкусом. Ребята, отдохните в некоторых странах Латинской Америки или на худой конец в Африке. Где на некоторых территориях, каждый второй болен венерическими заболеваниями, где постоянные конфликты и голод, где до сих пор сохранилось людоедство. А потом пересмотрите список. Так, на всякие пожарные, вдруг захотите что-то в нем изменить.

Терроризм

Именно эта тематика заставила изучить меня основы дипломатии. После того как я имел неосторожность обсудить 11 сентября с местными жителями, поднявши тематику терроризма, его представителей в мире, Ирака, и, что возможно все обстоит или обстояло немножко не так, как гласит Госдеп. После чего произошло что-то невероятное, половина американских коллег, смотрели на меня с призрением, другая половина делала вид, что меня не замечает. Титанические усилия были приложены, чтобы вернуть доверие. Как оказалось, уж чересчур болезненна эта тематика для современного демократического общества. Фундаментальное видение картины мира, сквозь призму терроризма закладывалось в головы людей не один год, посредством информационного воздействия.

И сегодня заставить рядового гражданина США взглянуть на проблему под другим углом, сравнимо лишь с той ситуацией, когда грудного ребенка отдают на попечительство волчице. И после нескольких лет, чадо уже не поддается никаким образовательным или воспитательным процессам. Обычно, в таких ситуациях, человек остается на уровне животного все оставшуюся жизнь. Так и жителям США, чрезвычайно сложно в зрелом возрасте что-то донести касательно этого вопроса.

Вам все еще нужны наши доллары? Тогда мы идем к Вам!

Доллары нужны сегодня практически всем. Всем, кроме самих американцев. Те с радостью стараются их куда-нибудь деть, и чем дальше, тем лучше. Предлагаю простой опыт, в котором может поучаствовать каждый из Вас. Зайдите на сайт Western Union и немного поэкспериментируйте. http://www.westernunion.com/WUCOMWEB/priceShopperRedirectAction.do?method=load&countryCode=US&languageCode=en&pid=usSendOnlineChoose

Предположим, что Вы имеете на руках, сумму равную 10000$, находитесь на территории США и решаете ее отправить в соседний штат, который в 30 минутах езды от Вас.

Вам это обойдется ориентировочно в 475 долларов. Теперь отправим эту же сумму к себе домой (в моем случае это Украина). И вот чудо, с нас взимают 415 долларов. Т.е. на 60 долларов меньше, чем, если бы мы пересылали деньги внутри самой страны. Где логика? Дальше, больше. Отправим деньги еще куда-нибудь, например в поднебесную. И вот деньги до Китая дойдут за… Внимание!!! Деньги до Китая дойдут за 26 долларов! Нам не жалко, берите, отправляйте, лижбы подальше от нас, и чем меньше вероятность, что они к нам вернутся, тем лучше.

In God we trust или немного духовности в заключении.

О ценностях и нравах русского человека можно спорить и говорить безустанно. С западными жителями все на много проще.

На купюре написано In God We Trust. Скажите, пожалуйста, помещая данную надпись на денежной банкноте, в какого Бога именно вы верите? О каком Боге конкретно идет речь? Про это не говорится. Устаю теряться в догадках, однако единственная вера, которую я здесь вижу, это вера в материальное, вера в сами деньги.

Именно тот символизм, что сама надпись оказалась на купюрах уже говорит о многом. Говорит о том, что есть всего несколько вещей, которые важны для «цивилизованного» мира. Там тщетны попытки найти душевность, человечность, сострадание. Все что там есть это денежные знаки, доведенные до уровня божества и культ комфорта. Комфорт и деньги, деньги и комфорт. Есть материальная сторона медали, бренное тело, за каким так трясутся жители США. А чтобы бдить себя нужны деньги. А деньги нужны чтобы бдить себя. Замкнутый круг.

Остается такое впечатление, что на Западе, люди приходят в этот мир, чтобы по максимуму удовлетворить свои потребности, проявляя при этом вверх эгоизма.

О дружбе там и подавно никто не слышал. В английском языке, для образования словосочетаний, зарабатывать деньги и заводить друзей, используется один глагол to make. To make friends and to make money. Глубокий смысл сего явления, еще раз говорит нам о том, что западный менталитет пропитан прагматизмом, меркантильность кишит в ихних рядах. Жажда выгоды и наживы превыше всего. О чем вообще разговор, если один и тот же глагол служит для таких разных понятий по своей сути.

Именно поэтому нам никогда не понять их, им не понять нас. Наш богатый духовный мир, наши глубокие традиции, наш великий русский дух, щедрость и безвозмездность.

Автор: Димитрий Иванов

Источник

Ум не имеет отношения к счастливой старости

Высокий интеллект может помочь получить высокооплачиваемую работу или улучшить качество жизни, но в старости ум никак не влияет на то, ощущает себя человек счастливым или нет, гласит новое исследование. Счастливая старость – это то, к чему многие готовятся на протяжении всей жизни, стремясь обеспечить себе тыл в виде финансовой стабильности и крепкого здоровья. Но, похоже, о чем нам не стоит беспокоиться, так это о том, насколько мы умны. Исследование, в котором были задействованы более 400 пенсионеров, показало, что умственные способности не связаны с благополучием в пожилом возрасте. Шотландский исследователь опросил 416 человек, родившихся в 1921 году, которые проходили тесты на уровень интеллекта в возрасте 11 и 79 лет. В возрасте 80 лет представители этой же группы ответили на вопросы анкеты об их удовлетворенности жизнью, где они должны были указать, в частности, свой «текущий уровень счастья». «Мы не обнаружили никакой связи между уровнем умственных способностей и субъективным ощущением счастья, что весьма удивительно, потому что в нашем обществе интеллект очень высоко ценится», – говорит Алан Гоу, проводивший эксперимент вместе с коллегами из Эдинбургского университета. Испытуемым было предложено пять утверждений, связанных с «уровнем счастья», а они должны были оценить, насколько эти утверждения к ним относятся, используя шакалу от 1 до 7. В основном эти тезисы касались их теперешней жизни, но были и вопросы, не хотели бы они что-то изменить в своей прошлой жизни. Предыдущие исследования показывали, что люди, обладающие качествами, расцениваемыми как значимые в современном западном обществе (интеллект, спортивные способности), получают вознаграждение в виде более высокого социального статуса, высокооплачиваемой работы или более высокого уровня жизни. Более высокое социальное положение обычно связывают с более счастливой жизнью. Однако Гоу и его коллеги утверждают, что чем человек умнее, тем он может быть более озабочен своими достижениями. Кроме того, он может оказаться неудовлетворенным своей жизнью, потому что больше знает об иных моделях и образе жизни. «Ни уровень IQ в детстве, ни IQ в возрасте 80, ни какие-либо изменения этого уровня на протяжении жизни никак не отражаются на том, насколько вы довольны собой и тем, как сложилась ваша жизнь, – говорит он. – Возможно, все, что нужно, – это справляться с ежедневными делами». Исследователи планируют продолжить изучение групп пенсионеров, чтобы установить, как изменения познавательных способностей – на коротком временном отрезке – могут повлиять на благополучие в процессе старения. Пресс-секретарь британской благотворительной организации «Помогите пожилым» сказал журналу New Scientist: «Мы обнаружили, что пожилые люди тем счастливее, чем лучше их здоровье и чем выше финансовая независимость. Это подтверждает, что интеллектуальные способности не являются определяющим фактором». Он добавил, что важным фактором является, например, наличие дружеских контактов. К такому же выводу пришли ученые из Австралии, которые недавним продолжительным исследованием австралийских стариков подтвердили, что женщины в старости счастливее мужчин, потому что у них обычно более развита сеть социальных связей.

Источник

ОСНОВНОЕ КЛАССОВОЕ ПРОТИВОРЕЧИЕ ПОСТИНДУСТРИАЛЬНОГО ОБЩЕСТВА

Отрывок из книги Владислава Иноземцева «Расколотая цивилизация».

основанием классового деления современного социума
становятся образованность людей, обладание знаниями. Следует согласиться с
Ф.Фукуямой, утверждающим, что «в развитых странах социальный статус человека
в очень большой степени определяется уровнем его образования. Например,
существующие в наше время в Соединенных Штатах классовые различия (курсив
мой. — В.И.) объясняются главным образом разницей в полученном образовании.
Для человека, имеющего диплом хорошего учебного заведения, практически нет
препятствий в продвижении по службе. Социальное неравенство возникает в
результате неравного доступа к образованию; необразованность — вечный
спутник граждан второго сорта»[335]. Именно это явление
представляется наиболее характерным для современного общества и вместе с тем
весьма опасным. Все ранее известные принципы социального деления — от
базировавшихся на собственности до предполагающих в качестве своей основы
область профессиональной деятельности

или положение в бюрократической иерархии — были гораздо менее жесткими
и в гораздо меньшей мере заданными естественными и неустранимыми факторами.
Право рождения давало феодалу власть над его крестьянами; право
собственности приносило капиталисту положение в обществе; политическая или
хозяйственная власть поддерживала статус бюрократа или государственного
служащего. При этом феодал мог быть изгнан из своих владений, капиталист мог
разориться и потерять свое состояние, бюрократ мог лишиться должности и
вместе с ней — своих статуса и власти. И фактически любой другой член
общества, оказавшись на их месте, мог с большим или меньшим успехом
выполнять соответствующие социальные функции. Именно поэтому в экономическую
эпоху классовая борьба могла давать представителям угнетенных социальных
групп желаемые результаты.
С переходом к постэкономическому обществу положение меняется. Люди,
составляющие сегодня элиту, вне зависимости от того, как она будет названа
— новым классом, технократической прослойкой или меритократией, — обладают
качествами, не обусловленными внешними социальными факторами. Не общество,
не социальные отношения делают теперь человека представителем
господствующего класса и не они дают ему власть над другими людьми; сам
человек формирует себя как носителя качеств, делающих его представителем
высшей социальной страты. В свое время Д.Белл отмечал, что до сих пор
остается неясным, «является ли интеллектуальная элита (knowledge stratum)
реальным сообществом, объединяемым общими интересами в той степени, которая
сделала бы возможным ее определение как класса в смысле, вкладывавшемся в
это понятие на протяжении последних полутора веков»[336]; это
объясняется отчасти и тем, что информация есть наиболее демократичный
источник власти, ибо все имеют к ней доступ, а монополия на нее невозможна.
Однако в то же самое время информация является и наименее демократичным
фактором производства, так как доступ к ней отнюдь не означает обладания
ею[337]. В отличие от всех прочих ресурсов, информация не
характеризуется ни конечностью, ни истощимостью, ни потребляемостью в их
традиционном понимании, однако ей присуща избирательность — редкость того
уровня, который и наделяет владельца этого ресурса властью высшего качества.
Специфика самого человеческого существа, его мироощущение, условия его
развития, психологические характеристики, способность к обобщениям, наконец,
память и так далее — все то, что называют интеллектом и что служит

самой формой существования информации и знаний, — все это является главным фактором, лимитирующим возможности приобщения к этому ресурсу.
Поэтому значимые знания сосредоточены в относительно узком круге людей —
подлинных владельцев информации, социальная роль которых не может быть в
современных условиях оспорена ни при каких обстоятельствах. Впервые в
истории условием принадлежности к господствующему классу становится не право
распоряжаться благом, а способность им воспользоваться.
Это не означает, что новый господствующий класс оказывается жестко
отделенным от остального общества и совершенно закрытым для вступления в
него новых членов. Напротив, «тысячи и тысячи людей присоединяются к нему
каждый год, и фактически никто из них в дальнейшем не покидает
его»[338]. Современное общество тем самым формирует важнейший
принцип, признающий наиболее значимыми людей, способных придать социуму
максимальный динамизм, обеспечить предельно быстрое продвижение по пути
прогресса[339], и в этом можно видеть залог того, что уже в
течение ближайших десятилетий постэкономические ценности, на которые
ориентировано большинство представителей нового господствующего класса,
будут доминировать во всем социуме, а экономические перестанут играть
существенную роль.
Новое социальное деление вызывает и невиданные ранее проблемы. До тех
пор, пока в обществе главенствовали экономические ценности, существовал и
некий консенсус относительно средств достижения желаемых результатов. Более
активная работа, успешная конкуренция на рынках, снижение издержек и другие
экономические методы приводили к достижению экономических целей — повышению
прибыли и уровня жизни. В хозяйственном успехе предприятий в большей или
меньшей степени были заинтересованы и занятые на них работники. Сегодня же
наибольших достижений добиваются предприниматели, ориентированные на
максимальное использование высокотехнологичных процессов и систем,
привлекающие образованных специалистов и, как правило, сами обладающие
незаурядными способностями к инновациям в избранной ими сфере бизнеса. Имея
перед собой в значительной степени неэкономические цели (или, другими
словами, цели, в содержании которых экономический контекст занимает отнюдь
не главное место), стремясь самореализоваться в своем деле, обеспечить
общественное признание разработанным ими технологиям

или предложенным нововведениям, создать и развить новую корпорацию,
выступающую выражением индивидуального «я», эти представители
интеллектуальной элиты добиваются тем не менее наиболее впечатляющих
экономических результатов. Напротив, люди, чьи ценности имеют чисто
экономический характер, как правило, не могут качественно улучшить свое
благосостояние. Дополнительный драматизм ситуации придает и то, что они
фактически не имеют шансов присоединиться к высшей социальной группе,
поскольку оптимальные возможности для получения современного образования
даются человеку еще в детском возрасте, а не тогда, когда он осознает себя
недостаточно образованным; помимо этого, способности к интеллектуальной
деятельности нередко обусловлены наследственностью человека, развивающейся
на протяжении поколений.
Именно на этом пункте мы и начинаем констатировать противоречия,
свидетельствующие о нарастании социального конфликта, который ранее не
принимался в расчет в большинстве постиндустриальных концепций.
С одной стороны, происходящая трансформация делает всех, кто находит на
своем рабочем месте возможности для самореализации и внутреннего
совершенствования, выведенными за пределы эксплуатации. Круг этих людей
расширяется, в их руках находятся знания и информация — важнейшие ресурсы,
от которых во все большей мере зависит устойчивость социального прогресса.
Стремительно формируется новая элита постэкономического общества. При этом
социальный организм в целом еще управляется методами, свойственными
экономической эпохе; следствием становится то, что в пределах этого
расширяющегося круга «не работают» те социальные закономерности, которые
представляются обязательными для большинства населения. Общество, оставаясь
внешне единым, внутренне раскалывается, и экономически мотивированная его
часть начинает все более остро ощущать себя людьми второго сорта; выход
одной части общества за пределы эксплуатации оплачивается обостряющимся
ощущением подавления в другой его составляющей.
С другой стороны, класс нематериалистически мотивированных людей,
которые, как мы уже отметили, не имеют своей основной целью присвоение
вещного богатства, обретает реальный контроль над процессом общественного
производства, и все более и более значительная часть общественного достояния
начинает перераспределяться в его пользу. Таким образом, новый высший класс
получает от своей деятельности результат, к которому не стремится. В то же
самое время члены общества, не обладающие ни способностями, необходимыми в
высокотехнологичных производствах, ни образованием, пытаются решать задачи
материального выживания, ограниченные вполне экономическими целями. Однако
сегодня доля их доходов в валовом национальном продукте не только не
повышается, но снижается по мере хозяйственного прогресса. Таким образом,
люди, принадлежащие к новой угнетаемой страте, не получают от своей
деятельности результат, к которому стремятся. Различие между положением
первых и вторых очевидно. Напряженность, в подобных условиях создающаяся в
обществе, также не требует особых комментариев. С таким «багажом»
постиндустриальные державы входят в XXI век.
Насколько резкой может оказаться социальная поляризация на последующих
этапах постэкономической трансформации? Реальна ли перспектива эволюционного
перехода к постэкономической эпохе? Сколь опасным может стать открытый
конфликт между противостоящими социальными группами? Все эти вопросы
представляются сегодня исключительно актуальными, хотя и не имеют вполне
определенных ответов. Тем не менее, мы считаем возможным сформулировать
несколько коротких тезисов, поясняющих наш подход к поиску таковых.
Мы исходим из того, что развертывание информационной революции и рост
влияния класса интеллектуалов не могут быть остановлены без разрушения всего
социального целого. Во власти институтов современного государства создать
все необходимые условия для их быстрейшего развития или, напротив, замедлить
темп перемен, но не более. По мере прогресса наукоемкого производства
естественным образом будет расти и социальная поляризация. Можно достаточно
уверенно предположить, что руководство постиндустриальных стран предпримет
попытки смягчить этот процесс. Основными мерами, направленными на достижение
такого результата, станут, прежде всего, усиление замкнутости общества и
ужесточение иммиграционной политики, сокращение масштабов помощи
деклассированным элементам и попытки активизировать спрос на труд тех
низкоквалифицированных работников, которые все еще стремятся найти свое
место в социальной структуре.
Далее возможны два варианта действий. В первом, более вероятном, но в
то же время менее эффективном, правительства предпочтут увеличить масштабы
перераспределения доходов посредством вмешательства государства в
хозяйственную жизнь. В таком случае для сколь либо реального изменения
социальной ситуации потребуется резко повысить налоги на корпорации, что
станет сдерживать темпы технологического прогресса. При этом повышение
социальных выплат безработным или неквалифицированным работникам, с одной
стороны, снизит стимулы остальных к повышению своего образовательного уровня
и более эффективному труду, а с другой — увеличит число желающих жить за
счет государственных субсидий. Учитывая, что в течение ближайших двух-трех
десятилетий правительству и без того придется минимум вдвое повысить
социальные расходы лишь для того, чтобы обеспечить нужды стареющего
населения Европы и США, дальнейшее наращивание государственных расходов
будет иметь весьма тяжелые последствия для хозяйственного прогресса. Как
только они станут очевидными, ассигнования снизятся, и прежняя ситуация
воспроизведется на новом уровне. Тем не менее такой ход событий кажется нам
наиболее вероятным, поскольку правительственные эксперты и политики будут
выбирать его всякий раз, как только перспектива эскалации конфликта станет
казаться достаточно близкой.
Иной путь связан с отказом от традиционной стратегии. В этом случае
социальные ассигнования должны быть резко урезаны и ограничены вполне
конкретными целевыми программами, предполагающими, в первую очередь,
организацию удовлетворительного медицинского обслуживания, переквалификацию
безработных и обучение детей представителей низшего класса. Одновременно
снимаются все ограничения, препятствующие деятельности высокотехнологичных
компаний, снижается ряд антимонопольных ограничений и заявляется отказ от
повышения налогов на корпорации, а все инвестиции в научные исследования и
разработки вообще освобождаются от налогов. Основной задачей современного
переходного периода нам представляется не столько смягчение социальной
напряженности в отношениях между высшим и низшим классами, но, скорее, такое
увеличение материального благосостояния и повышение социального статуса
высшего класса, которое привело бы к становлению в его недрах в полной мере
постматериалистической мотивации. Как отмечает Р.Коч, «общество должно
облегчить процесс создания богатства с тем, чтобы, во-первых, искоренить
бедность и, во-вторых, предоставить каждому индивиду возможности и стимулы
для свободного раскрытия своего творческого потенциала», заключая при этом,
что «богатое общество не обязательно является материалистическим
обществом»[340]. Разрешение социального конфликта должно в таком
случае произойти естественным образом: с одной стороны, за счет активизации
перераспределения национального достояния в пользу низших классов и, с
другой стороны, за счет изменения менталитета самого низшего класса, которое
включает в себя два аспекта. Во-первых, в той же мере, в какой работники
интеллектуальной сферы будут выходить за пределы эксплуатации лишь в силу
новой мотивации их деятельности, самосознание большин-

[340] — Koch R. The Third Revolution. P. 145.

ства членов общества будет изменяться в направлении признания главным
(если не единственным) залогом социального успеха образованности и таланта,
а не упорного труда или удачливого предпринимательства. Во-вторых,
складывающаяся структура социума будет в основном восприниматься как
справедливая, поскольку в новой ситуации верхушка общества становится уже не
паразитическим классом, эксплуатирующим другие социальные группы, а реальным
создателем большей части общественного богатства. На наш взгляд, процессы
радикального изменения ценностных ориентации современного класса
интеллектуалов и быстрого его отрыва от большей части общества вполне могут
воплотиться в интенсивном росте финансовых и информационных вливаний в
низшие страты. Для этого сам высший класс не должен воспринимать все
остальное общество как враждебное по отношению к себе, а культивировать в
нем аналогичные собственным цели и принципы. Иными словами, следует ожидать
глубоких трансформаций как в высшем классе, так и во всем обществе. Этого
изменения, между тем, нельзя достичь посредством государственного
регулирования, остающегося по сей день воплощением сугубо экономических
методов; таковое, в конечном счете, не меняет мотивации низшего класса и не
способствует естественному сосредоточению материальных и производственных
ресурсов в руках новой интеллектуальной и хозяйственной элиты.
* * *
Переход к постэкономическому обществу, представляющий собою объективный
процесс, развертыванию которого не существует сегодня альтернативы, наряду
со многими позитивными моментами порождает и новое социальное
противостояние. Оно способно не только серьезно дестабилизировать
функционирующие общественные институты, но и реально воспрепятствовать
дальнейшему прогрессивному развитию общества. Конфликт, вызревающий сегодня
в недрах постиндустриальных социальных структур, представляется гораздо
более опасным, нежели классовая борьба пролетариата и буржуазии, по целому
ряду причин.
Во-первых, основной конфликт индустриального общества возникал вокруг
распределения материального богатства, и позиции сторон были более
определенными, нежели в сегодняшних коллизиях. Противостояние, базирующееся
на владении собственностью и отстраненностью от нее, имело как потенциальные
возможности искоренения через ее перераспределение, так и механизм
смягчения, основанный на систематическом повышении благосостояния наиболее
обездоленных групп населения. Теперь же основной ресурс, обеспечивающий
сосредоточение национального богатства неэкономически мотивированной части
общества, составляют знания и способности, которые не могут быть ни
отчуждены, ни перераспределены. При этом очевидно, что экономическая
поддержка незащищенных слоев населения также перестает быть эффективной.
Если прежде она давала человеку возможность добиться определенных жизненных
успехов, то сегодня это маловероятно; поддержка же в образовательном аспекте
чрезвычайно затруднена и может сказаться в лучшем случае через десятилетия,
а скорее всего — даже в следующих поколениях. Поэтому возникающее новое
классовое деление и сопровождающий его конфликт могут оказаться более сложно
изживаемыми, чем социальные проблемы буржуазного общества.
Во-вторых, природа этого конфликта представляется совершенно
неизученной. Очевидно, что в настоящее время все большая часть общественного
достояния перераспределяется в пользу лиц с высоким уровнем образования,
которые реализуют свой творческий потенциал в высокотехнологичных компаниях
или ведут самостоятельную деятельность, оперируя информацией и знаниями.
Характерно, что они либо начинали свою жизнь, будучи достаточно
обеспеченными, либо достигли достойного уровня материального благосостояния
в результате собственных усилий, но, так или иначе, в их сегодняшней
деятельности материальные факторы играют второстепенную роль. Мы обсуждали
этот феномен как предпосылку преодоления эксплуатации, и такая смена
ценностных ориентиров действительно представляет собой одно из величайших
достижений постэкономической трансформации. В то же время подавленный класс
общества не усвоил и не имел возможности усвоить постматериалистические
ценности; его представители стремятся достичь вполне экономических
результатов и при этом (а отчасти и в силу этого) подвергаются эксплуатации
в «лучших традициях» индустриальной эпохи. Спираль, развертывающаяся в этом
направлении, способна инициировать необычайно резкое ответное действие со
стороны экономически ориентированной части социума.
В-третьих, в условиях буржуазного строя острота классового
противостояния, как показывает история, оказывалась максимальной на том
этапе, когда он находился в стадии становления. Именно накопление капиталов
и формирование технической базы вызывали особо безжалостную эксплуатацию
пролетариата, провоцируя наиболее радикальные выступления угнетенного
класса. В дальнейшем, с середины прошлого века и фактически до последних
десятилетий нынешнего, за исключением отдельных периодов, таких, как Великая
депрессия 1929-1932 годов, благосостояние рабочего класса постоянно росло, и
имущественный разрыв между наиболее богатыми и наиболее бедными социальными
группами сокращался. Поэтому можно было вполне обоснованно утверждать, что
по крайней мере с начала 30-х годов классовый фактор не угрожал
индустриальному порядку в большинстве западных держав. В настоящее время
определилась иная тенденция. Формирующееся постэкономическое общество
движимо в первую очередь новыми, нематериальными стремлениями тех, кто вышел
за рамки экономической мотивации, и его развитие становится все более
динамичным по мере расширения круга таких людей в обществе. С этой точки
зрения условием успеха нового строя является возможно более быстрое
становление класса, имеющего своим ориентиром постэкономические ценности.
Однако одновременно это приводит как к относительному ухудшению
материального положения, так и к росту болезненного самосознания особо
отчужденного класса; сегодня мы не видим в механизме развития
постэкономического общества реальных средств преодоления возникающего
классового конфликта.
Более того, и это можно рассмотреть в качестве четвертого фактора,
обусловливающего опасность зреющего социального конфликта, формирующийся
высший класс постэкономического общества, пока еще сохраняющий определенную
лояльность традиционной власти, по самой своей природе враждебен институтам
современного государства, воплощающим методы социального управления и
хозяйственного регулирования, присущие экономическому типу общества. Это
также способно осложнить становление основ нового типа социума, так как, с
одной стороны, совершенно очевидно, что в современных условиях роль
государства не может быть существенным образом уменьшена, а с другой —
остаются неясными как принципы организации новой системы управления, так и
методы воздействия на социальные классы и группы, движимые новыми мотивами.
В силу этого мы предполагаем, что единственно возможным вариантом
разрешения данного противоречия является обеспечение сегодня его
максимального обострения посредством снятия преград для развития
технологического прогресса и допущения естественной поляризации общества,
разделяющей его на класс интеллектуалов и остальную часть населения.
Сохраняя абсолютный минимум государственной поддержки, нацеленной на те
группы людей, которые по объективным причинам не способны принимать участие
в общественном производстве, следует сделать акцент на максимально широком
доступе к нормальному образованию и предпринять все меры для утверждения
образованности и таланта в качестве основных источников успеха современной
личности. Этот процесс, как можно предположить, окажется вполне объективным
и будет развертываться по мере осмысления людьми новых принципов социальной
организации. Достижение представителями класса интеллектуалов нового,
качественно более высокого уровня влияния должно окончательно изменить
принципы их мотивации, что было бы фактически невозможно, если бы
экономическая власть принадлежала традиционной буржуазии. В случае, если
социум в целом осознает к этому времени изменившуюся общественную ситуацию,
его высшие слои перестанут воспринимать исходящие снизу требования как
противоречащие своим целям (во-первых, так как сами эти цели не будут сугубо
экономическими и, во-вторых, потому что запросы остальных членов общества
также не будут содержать одни лишь требования материальных компенсаций). Мы
полагаем, что выход из складывающейся в настоящее время ситуации может быть
только эволюционным; государству следовало бы сегодня обеспечить все условия
для ускорения «революции интеллектуалов» и в случае возникновения
конфликтных ситуаций, порождаемых социальными движениями «низов», быть
готовым не столько к уступкам, сколько к жесткому следованию избранным
курсом, ибо только он, по-видимому, может привести к действительно быстрому
росту общественного богатства, которое в конечном счете в наибольшей степени
способствует становлению основ постэкономического общества.
* * * * *
Нарастание имущественного неравенства в постиндустриальных обществах
представляется нам процессом, объективно вызываемым к жизни современной
информационной революцией. Все прежние методы государственного вмешательства
в хозяйственные процессы, направленные на перераспределение материальных
благ между отдельными социальными группами, и сегодня не теряют своей
одномоментной эффективности, однако оказываются неспособными устранить
главные причины новой классовой поляризации. Для радикального умиротворения
формирующегося низшего класса необходимы гораздо большие усилия,
направленные прежде всего на изменение общепринятых ценностных ориентиров. В
постэкономическом обществе человеку будут близки нематериалистические
мотивы, а совершенствование собственной личности он будет считать главной
целью всей своей жизни. Как мы пытались показать выше, реализация подобной
программы представляется наиболее сложным (и наиболее дорогостоящим)
примером социальной трансформации, которую переживало западное общество со
времен становления основ буржуазного строя.
Мы отметили, что два аспекта социального неравенства, возрастающего по
мере формирования постэкономического общества, — имущественная и статусная
дифференциации внутри постиндустриального мира и раскол цивилизации в целом
на процветающие страны и государства, потерпевшие поражение в своей попытке
примкнуть к ним, — исключительно тесно взаимосвязаны. Исторически и
логически первичным является нарастание неравенства в пределах развитых
стран. Само его существование, равно как и экономическая конкуренция в
рамках индустриальной цивилизации, в конечном счете обеспечили тот
выдающийся хозяйственный прорыв, который был осуществлен в Европе и
Соединенных Штатах в XIX и первой половине XX века. По мере своей реализации
стремление вырваться вперед вызывало формирование новых потребностей,
неведомых массовому обществу и положивших начало становлению
постэкономической системы ценностей. Этот процесс привел в конечном счете к
тому, что западные страны сосредоточили в своих руках все основные рычаги
обеспечения собственного благосостояния, их экономика становилась все более
самодостаточной, а зависимость от «третьего мира» — все более слабой, если
не сказать — исчезающей. В определенном смысле можно утверждать, что отрыв
постиндустриальных стран от остальной части человечества был оплачен резким
нарастанием глубинных социальных противоречий в самих постиндустриальных
странах.
Напротив, с точки зрения поверхностного наблюдателя, наиболее очевидным
и наглядным подтверждением нарастания социального расслоения является именно
беспрецедентный отрыв постиндустриальных стран от остального мира и резко
возросшая его несамостоятельность. На протяжении последней трети XX века
концентрация новых технологических разработок в пределах развитых стран
достигла максимально возможного уровня; тем самым постиндустриальный мир
обеспечил себе доминирование в том уникальном секторе производства, где
фактически невозможна конкурентная борьба с использованием основного козыря
новых индустриальных государств — относительно дешевой рабочей силы. На
рубеже нового тысячелетия Соединенные Штаты и Европейский Союз являются
поставщиками во все остальные регионы мира технологий, которые не могут быть
произведены где-либо еще, и это обеспечивает им гораздо большее влияние и
могущество, чем контроль за любым другим видом производственных ресурсов.
Современный развитый мир способен не только производить новые технологии, но
и использовать их для обеспечения всех своих основных потребностей, и в этом
состоит его коренное отличие от стран, экономика которых базируется на
добыче и экспорте сырья или производстве массовой продукции, предназначенной
для внешнего рынка. Таким образом, в планетарном масштабе воспроизводятся
внутренние противоречия постиндустриального общества, и в углубляющемся
разрыве между постэкономическим миром и остальными регионами планеты
преломляется раскол между классом интеллектуалов и иными слоями общества.
Этот разрыв имеет те же причины, что и нарастание неравенства внутри
развитых стран: доминирование информации и знаний в качестве основного
производственного ресурса, обесценение природных ресурсов и продуктов
массового индустриального производства, несамодостаточный характер
индустриального сектора, требующего сегодня постоянных и все возрастающих
информационных и технологических вливаний, предельная активизация
конкуренции между индустриальными государствами, имеющей ту же природу, что
и конкуренция малообразованных и неквалифицированных работников, не
способных стать субъектами наукоемкого производства. По сути дела, новое
всемирное противостояние имеет те же корни, что и классовое противостояние
внутри постэкономического общества, однако его острота и драматизм не
скрываются регулирующей активностью центральных правительств и в силу этого
представляются особенно зримыми.
События последних лет показали, что процессы дифференциации отдельных
народов по уровню экономического прогресса стали источником крайней
опасности для современного мирового порядка. Сегодня развитые
постиндустриальные страны находятся перед необходимостью выбора между
активным вмешательством в дела остального мира, способным предотвратить
необратимые изменения в состоянии окружающей среды, поддержать находящиеся в
глубоком кризисе индустриальные экономики и обеспечить продвижение целого
ряда государств в направлении формирования режимов, более демократических и
более восприимчивых к западным ценностям, с одной стороны, и концентрацией
внимания на собственных внутренних проблемах, с другой. Вопрос о том, какой
из путей будет избран и сколь долго удастся поддерживать существующее
сегодня состояние неустойчивого балансирования между обеими этими целями, не
имеет пока сколько-нибудь четкого ответа.
Совершенно очевидно, что как бы ни был самодостаточен западный мир в
хозяйственном отношении, он остается весьма уязвимым перед лицом остальной
части человечества. В последние годы это все более глубоко осознается на
Западе: в Европе растет влияние националистических сил и неприязнь как к
иммигрантам из «третьего мира», так и к идее помощи таковому; в Соединенных
Штатах реанимируется Стратегическая оборонная инициатива Р.Рейгана,
способная оградить США от агрессии со стороны непредсказуемых режимов из
числа развивающихся или бывших коммунистических стран, располагающих
современными системами вооружений. Мы не можем сегодня быть уверены, как
далеко зайдут меры подобного рода, однако понятно, что их ускоренное
осуществление в начале нового столетия станет одним из факторов, способных
радикально изменить облик современного мира.
В то же время, наращивание помощи «первого» мира «третьему» также не
позволит радикальным образом изменить ситуацию, поскольку, во-первых, это
приводит к перенапряжению хозяйственной системы самого «первого» мира и,
во-вторых, не приносит существенных результатов для «третьего» и тем более
«четвертого», а лишь сокращает возможности их самостоятельного развития. В
результате такой помощи возникает устойчивая зависимость развивающихся стран
от технологий и инвестиций, получаемых из постиндустриального мира, а
существующий миропорядок оказывается заложником того, как долго эти дотации
смогут поступать в отсталые регионы во все возрастающем масштабе.
Таким образом, мы приходим к выводу о необходимости переосмыслить
современную концепцию хозяйственной и политической глобализации.
Представляется достаточно очевидным, что экономическая поддержка
развивающихся стран не принесла ожидавшихся результатов. Попытки военного
насаждения порядков, принятых в развитых странах, также бесперспективны:
достаточно вспомнить, что все крупные войны второй половины XX века,
развязанные великими державами против стран, гораздо менее развитых в
экономическом и социальном аспектах, — войны США против Кореи и Вьетнама,
войны Франции в Алжире и Индокитае, агрессия СССР против Афганистана и даже
война западной коалиции против Ирака — либо были проиграны ими, либо не
привели к радикальному изменению ситуации. Политические меры давления на
большинство суверенных государств весьма и весьма ограничены. Между тем
задачи, которые не могут быть решены в рамках одного государства или группы
стран, — в первую очередь экологического и гуманитарного порядка —
продолжают оставаться среди наиболее существенных. Поэтому проблема нового
мирового устройства, которое характеризовалось бы, во-первых, доминированием
постиндустриальных стран в рамках модели «однополюсного мира», исключающего
глобальное противостояние, во-вторых, резким ограничением помощи «первого»
мира «третьему» и заменой ее инвестициями, четко определенными по своей
направленности и осуществляющимися под жестким политическим контролем
развитых стран, и, в-третьих, своей гуманитарной направленностью и отказом
постиндустриального мира от применения силы в отношении государств, не
предпринявших каких-либо враждебных развитым странам действий, является
сегодня крайне актуальной. Поэтому заключительная глава этой книги посвящена
именно проблеме глобализации современного мира; в ней будет предпринята
попытка рассмотреть некоторые широко распространенные тезисы по данному
вопросу и изложить элементы собственной позиции несколько более определенно,
чем это было сделано до сих пор.